hyacinth

Хлопнула входная дверь простого, ещё не обставленного и оттого отчасти казавшегося пустым дома. Прихожую, а за ней и гостинную, пронзил звонкий и до боли родной голос, от которого у Скэриэла защемило сердце. Это был день, когда вся компания друзей решила вновь собраться у него и повеселиться, забыв о тяжести лицеистского учебного дня. Готье приехал первым, и не справившись с не на шутку разгулявшимся на улице и недолгое время бущующим в дверном проёме ветром, громко оповестил о своём прибытии. Он был так красив сейчас: растрепанные от непогоды белокурые локоны, учащённое после бега дыхание, раскрасневшиеся под действием уличного холода щеки. Картина, которую Скэриэл, в чем он порой и сам не мог себе признаться, хотел бы видеть как можно чаще. Только вот причиной тому было бы не ненастье, приключившиеся зимним вечером, а его рук дело: после долгих, глубоких и распаляющих поцелуев, которые он дарил бы Готье, зарываясь в его волосы, срывая тихие, смущенные стоны, лишая возможности возразить, сказать, что это неправильно, да и, просто-напросто, мешая им обоим думать о будущем. Оно, казалось, страшило теперь Скэриэла больше, чем он мог бы когда-нибудь представить, рассчитав каждый ход на шахматном поле, задействовав каждую пешку, но так безрассудно сдавшись одной из них в неожиданный, и, по правде сказать, приятный плен. Задумавшись, Скэриэл не сразу заметил, как своим долгим, изучающим взглядом удивил друга, все это время снимавшего верхнюю одежду и совершенно не подозревавшего, какие шальные и непристойные мысли поселились у парня в голове. — Ох, прости, что так громко вошёл, я наверное испугал тебя, я не хотел. Просто на улице такой кошмар, Чарли припарковался далеко от дома, а тут ещё и дверь открылась под напором ветра, и я… — Нет, Готи, все в порядке, не переживай, — мягко улыбнувшись, прервал его растерянные оправдания Скэриэл, — Просто отвлёкся и совсем не заметил, как твоя машина подъехала, а ещё, — встав, чтобы обнять друга, нерешительно проговорил полукровка, — ты сегодня такой красивый… Окончательно застеснявшийся от неожиданного и греющего душу комплимента, Готье, отстранившись после объятий и желая скрыть неловкость, переводя тему, спросил: — Кстати, а что ты читал, пока я так резко не ворвался к тебе? Чуть улыбнувшись, он прошёл вслед за молодым человеком на удобный диван, на котором ещё пару недель назад спал с ним в обнимку… Воспоминания снова непрошенно лезли в голову каждый раз, когда они находились рядом. -О, это по искусству, кстати, как раз хотел тебе показать. Смотри.- вальяжно расположившись и открыв солидную книгу репродукций работ французских художников 19 века, Скэриэл указал на одну из непримечательных картин внизу страницы, которую долго разглядывал до приезда друга. — Это натюрморт. А автор- Филипп Руссо, — констатировал Готье, непонимающе уставившись на изображение. -Все так, но посмотри внимательно, — спокойно и тепло, будто учитель объясняет материал непонятливому ученику, проговорил молодой человек. В левой части картины был представлен простой горшок с давно распустившимися рыжеватыми цветами, один из которых отцвел и, упав, лежал на столе. В глубине — ещё один, менее заметный, горшок, рядом — вторая маковка. Бокал. А в нём, в центре репродукции, — поразительно красивый, цепляющий внимание сочетанием и насыщеностью оттенков. Простоватый, но на удивление по-небесному воздушный, будто обладающий королевским величием, цветок, с двумя крупными, высокими стеблями и отходящими от них белыми соцветиями, напоминавшими тысячи маленьких копий звёзд, раскрывавшимися к миру причудливыми вихрами, будто волосы одного чистокровного, который сам являлся чем-то неземным, будто по ошибке посланным в этот сложный, полный зла и несправедливости мир, недостойный его доверчивой чистоты, скромности и такой очаровательной непосредственности. — Так вот, знаешь что это? — прервав молчание, пока Готье рассматривал полотно, призвал к обсуждению Скэриэл. — Это гиацинт, из семейства спаржевых. Что касается самого изображения, это — вполне обычный для своего времени классический натюрморт с цветочным мотивом, — спустя несколько секунд задумчиво ответил молодой человек.- К чему ты ведешь? — Ты прав. К чему я веду. К чему я веду. — как бы настраиваясь на свои последующие слова, проговорил Скэриэл. — Ты когда нибудь слышал, как цветок получил своё название? — Вроде бы, название происходит из греческого и связано с античным мифом. — заинтересованно предположил Готье, все ещё не понимая, зачем его друг решил обсуждать именно эту, казалось, заурядную картину и куда он все-таки ведёт. — Верно. Согласно преданию, Гиацинт был сыном спартанского царя, необычайно красивым юношей, очаровывавшим не только поэтов, но и самих богов Олимпа. Одним из них был сам Аполлон. Собственно, он и стал его избранником и возлюбленным, — здесь голос Скэриэла вдруг стал ниже, а сам он выразительно посмотрел на чистокровного. Готье, поняв намёк и столкнувшись взглядом с парой карих глаз, в которых в расширенных сейчас зрачках плясали чертянята, шумно сглотнул и покраснел. Но, в порыве скрыть это, тут же отвернулся, и, подрагивающим голосом, предательски выдающим волнение, спросил. — И что же было дальше? Все же не могло закончиться так просто. — Да, к сожалению, хеппи-энды не свойственны как для античных мифов, так и для нашей жизни. — вздохнул полукровка, отвлекшись от того интимного и пылкого момента признания, который ещё секунду назад витал и ощущался в воздухе, наполнявшем то небольшое разделявшее их расстояние, которое болезненно хотелось сократить. — Они проводили много времени вместе, и однажды Аполон случайно ранил Гиацинта, когда они соревновались в метании диска. Говорят, к этому мог быть причастен Зефир, бог ветра, ведь он тоже был влюблён в царевича и специально направил ветер так, чтобы диск попал в Гиацинта. Так или иначе, раненный юноша умер на руках у своего возлюбленного, а на месте, где Аполон оплакивал своего любовника из крови Гиацинта вырос этот цветок.- с печалью в голосе закончил Скэриэл. Хотел было добавить что-то, но все же промолчал. «Рано или поздно так будет и с нами». Эта фраза, казалось, повисла в воздухе, но Готье не заметил этого посыла, раздумывая над историей и все ещё пребывая в смятении от очередного признания, которое услышал от своего друга. Не стоит питать иллюзии. Они были неравны с самого начала. Готье — подающий надежды чистокровный, утончённо красивый, с мраморно белой и нежной кожей, голубыми, словно драгоценный камень Топаз, глазами, задумчивый и тихий для всех, но такой открытый, эмоциональный и порывистый наедине, с пленяющим заливистым смехом. Скэриэл же — полная противоположность: полукровка, решивший сделать невозможное- занять трон и совершить революцию. Ради своей цели он шёл по головам, льстил и лицемерил, втягивал в свои сети, карал и убивал, если что-то шло не так, как ему бы хотелось. Он был жесток со всеми, кроме Готье. Это предназначалось его врагам, его подельникам, его подчинённым, но Готи никогда не видел его таким. Маска лучшего друга, заботливого и участливого, которую Скэриэл однажды надел, решив, что Готье будет полезен ему для достижения задуманного, намертво приросла к нему, сделав арлекина своим заложником. Образ превратился в реальность, и теперь юноша не мог различить, когда играл, а когда говорил правду. Это причиняло боль, это заставляло признать: что-то идёт не так. Он нарушил собственный план. Он привязался к тому, кого использовал. И что ещё хуже, он влюбился. Увлечение крепло и росло с каждым днем, путая все расчеты, ровно как и озадачивая своего хозяина, однако все больше будоражило Скэриэла, делало сентиментальным там, где раньше ему это было не свойственно. Хотелось касаться, целовать, быть рядом и, наконец, кричать о том, что сидело глубоко в груди. В сказанном, ровно как и в неозвученном, было слишком много горькой правды, на которую не хотелось смотреть. Они не смогут дружить вечно. Они не будут близки всегда. Слишком много тайн хранится за спиной у Скэриэла. Узнав его прошлое и настоящее, постигнув его двойную жизнь и распутав всю паутину интриг, захочет ли Готи принять того человека, которого увидит вдруг перед собой: жестокого, властного трикстера, кукловода, дергающего за ниточки и безжалостно распоряжающегося судьбами людей? Будет ли он смотреть на Скэриэла так же, как сейчас- застенчиво, нерешительно, но нежно, очаровано и влюбленно? (Как бы Готье не хотел скрыть от друга зарождающиеся чувства, тот ощущал это во взгляде, прикосновениях и тех волнении и дрожи, которые охватывали юношу каждый раз, когда они встречались). Открыться, показав эту ужасающую сторону своей души, перед которой трепещут как недруги, так и соратники, — значит признать, как нечестно ты поступал с ним все это время. К несчастью, Скэриэл знал, тайное всегда становится явным. Правда играла против него, и это был единственный соперник, наступить которому на язык полукровка был не в силах. Рано или поздно, обстоятельства обернут их друг против друга, разведут, словно Зефир разлучил Аполлона и Гиацинта, а позже упивался горем божества. *** Вернувшись на следующий день из лицея, уставший и нервный, желая побыть наедине и привести порядок мысли, поспать хоть немного (этой ночью он снова не сомкнул глаз, как теперь часто бывало после встречи со Скэриэлом), Готье медленно вошёл в собственную комнату, еле как отделавшись от Чарли, болтавшего всю дорогу без умолку и очень желавшим узнать, как у «малыша» дела, и от Сильвии, снова беспокойно сетовавшей, что с молодой господин неважно выглядит. Не болен ли он? Как он спит? Сбалансировано ли питается? Хорошо ли отдыхает? И вообще, господин Хитклифф сегодня надел слишком лёгкую куртку… Обуреваемый противоречивыми чувствами, не находящий себе места целое утро, юноша с облегчением вздохнул, как только дверь за ним закрылась. Снял пиджак, рубашку, неудобную обувь, медленно обвел комнату взглядом… И понял, что что-то не так, будто предметы поменяли местами, убрали или… Добавили… Взгляд зацепился за письменный стол. Канарейка Килли в золотой клетке, чем-то напоминавшая Готье себя, весело порхала с жердочки на жердочку, щебеча. Как обычно. Но сверток, лежавший рядом, приковал внимание, заставил охнуть от неожиданности («как это оказалось тут?»), а после того, как Готье взял его в руки, вообще не дышать, залиться краской и потерять дар речи. Сердце, бешено забившись, описало кульбит. В свертке, искусно перевязанные голубой лентой, дарящие сладостный нежный аромат, распространившийся на всю комнату и будто кричащий о желании и слабости, скромно лежали цветы. «Знаешь Готи, порой ты очень напоминаешь мне Гиацинт.» Прекрасный юноша, крадущий сердца, герой баллад и множества любовных писем и сладких вздохов, ненаглядный и неповторимый. Символ довлеющей тоски и необъятной печали, призывающий ценить каждое мгновение, принимать каждое проявление благосклонности беспощадной судьбы, пока она щедра и милостива, не играть с ней и не носить злосчастные маски. Символ грации, ласки, чуткости и бесконечной любви, которую не способны разрушить любые обстоятельства, какими они ни были бы. Символ перерождения, восстания из пепла, метаморфоз и.. Вечного возвращения.