Ну не трогайте, не трогайте меня, Вороны!

      Антон дотрагивается до кнопки, с характерным скрипом открывая тяжёлую дверь подъезда. Она очень холодная, отчего Антон невольно ёжится.       Август встретил жителей Воронежа холодными проливными дождями. Каждый день миллионы капель разбивались о различные предметы вроде окон, машин. Асфальт уже не приобретал светлый оттенок от слова «совсем».       Антон лёгким движением разблокировал свой телефон, находя там нужное приложение. Держа смартфон в одной руке, другой он полез в карман ветровки, ища там наушники.       Надев их, он включил первый попавшийся трек. Когда музыка заиграла, Антон вышел из-под навеса, направляясь в никуда.       Музыку он выбирает по своему состоянию, которое, к слову, не менялось уже больше двух недель. Самая грустная из всех, которые есть в его плейлисте.       Дождь барабанил по асфальту. Капли, приземляясь, разбивались на тысячи осколков, будто бриллианты.       Широкая хлопковая футболка уже вся промокла, в некоторых местах неприятно прилипая к телу.       Первые ноты припева заиграли в наушниках, а Антон прибавил громкость на полную, чтобы хоть немного покинуть реальность, которая разбивала, резала и убивала, убивала, убивала…       Он хотел уйти куда-нибудь подальше от этого места. Оно было пропитано запахом пота и недавней близости с чужой ему девушкой. Всё было честно, они ничем друг другу не обязаны.       Выходя из подъезда, он чувствовал себя грязным и самому себе противным. Нельзя, просто нельзя спать с незнакомым ему человеком.       Раньше он был хорош, а сейчас… сейчас всё слишком трудно.       На лице нет эмоций. Он просто идёт, вперив пустой взгляд перед собой. Вокруг летают чёрные птицы. Если он не ошибается, это вороны.       — Р-р-разбитый мальчик! Р-разбитый!       Чёрная птица идёт вровень, не отставая. Она была вся грязная и мокрая; сбоку было ободрано так, что видно кожу.       Руки стали холодными, и их пробило дрожью. Он достал пачку Парламента из кармана шорт, а из другого — зажигалку. Он зажёг сигарету со второго раза из-за мешающего дождя и ветра.       Вдохнув никотин, он пытался забыть сегодняшний день раз и навсегда. Он вдыхает яд вместе с воздухом. Было желание купить чего-нибудь покрепче и просто забыться навсегда, но, вспомнив, что финансы у него заканчиваются, он решил, что обойдётся никотином. Этим действием он хотел забыть реальность, хотел хотя бы на день побыть в мире, где всё хорошо и нет этих проблем.       — Гр-р-рустный мальчик! Гр-ру-стный и глу-упый!       Ворон взлетел, садясь на лавочку неподалёку от места, где шёл Антон.       — Заткнись.       Всего одно слово, но и то далось ему с трудом: голос дрогнул на последнем слоге, выдавая всё его состояние.       Он шёл медленно. Со стороны, наверное, казалось, что он смакует погоду или состояние. Он закрыл глаза и поднял голову наверх. На лицо сразу прилетели капли дождя, приятно щекоча.       Он распахнул глаза, а перед взором предстала стая воронов, летающих прямо над ним. Они летали, каркая.       — Уйдите. Довольно.       Антон опустил голову, ускоряя свой шаг, тем самым пытаясь скрыться от них. После затяжки тело пробило дрожью, а к глазам подступили слёзы.       Он был слишком аморален, когда этот мир был безупречным. Когда все делали вид, будто воронов нет, будто всё хорошо. Будто они счастливы.       Кроссовки уже все промокли, но Антон даже и не собирался как-то обходить лужи, специально наступая на них. Он делал, будто этим действием мог разозлить лужи, заставляя их думать, что лучше бы они не вставали на его дороге.       Мерзкий получеловеческий смех. Вороны самые противные птицы, Антон это всегда знал. А если и не знал, то хотя бы догадывался. Конечно, никто не мог даже и думать, что они прицепятся к нему и будут следовать за ним по пятам, стараясь вызвать гнев. А если и нет, то почему они его преследуют?       — Непонимающий мальчик!       Прилетел ещё один, идя по другую сторону.       Антон подошёл к светофору и, закуривая, начал ждать, когда загорится зелёный свет. По дороге мчались мрачные машины, не замечая пешеходов вроде Шастуна. Он удивился, когда вдалеке увидел чёрный Порше, который мчался по трассе. Он редко встречал таких в его родном городе.       Водителям часто плевать на пешеходов. Они не замечают их, мчась по проспектам, улицам или перекрёсткам. Им главное — быть на месте назначения, а не рассматривать людей, идущих по зебре.       Загорелся зелёный свет. Антон, посмотрев по сторонам, двинулся по зебре, об которую разбивались капли дождя, сверкая в свете фар, как драгоценные камни.       Уже вечерело, и небо становилось на оттенки темнее, как и подобает. Показалась сверкающая молния и будто разрезала небо, а сопровождалось всё это громким раскатом грома.       Шастун медленно перешёл дорогу, сразу заворачивая в сторону своего дома. Мысли в голове вроде кружились, подобно метелице зимой, но в то же время казалось, что голова была пуста. В груди что-то разрывалось, создавая точно такой же ураган, как и на улице.       Кроссовки все залились водой так, будто Антон только что ходил по болоту в них, не стараясь обходить его. Хотя так всё и было, только вместо болота — лужи.       Юноша завернул за угол, сразу попав в такой знакомый двор — здесь он прогуливал уроки вместе с друзьями, либо затягиваясь сигаретой, или просто отдыхая.       Неизвестная дамочка бежала навстречу ему, закрывая свою причёску планшетом для рисования. На плече у неё висела большая кожаная сумка, а за ухом притаился один из карандашей.       На её импровизированном зонтике сидел один из воронов, кусая её за руку. Казалось, девушка даже не замечала его, продолжая бежать.       Она остановилась прямо перед ним, что-то произнося. Шастун чуть помедлил, осознавая всю ситуацию, а после неторопливым движением снял один из наушников.       В ушах сразу зазвенел шум дождя, разбивающегося об асфальт и другие предметы. По небу пробежал раскат грома.       — А?       — Я говорю, не подскажите, где можно найти дом двенадцать?       — Гр-рязный весь, как бомж! — процедил неожиданно прилетевший ворон к птице, сидящей над головой девушки.       — Заткнись.       — Что, простите? — юниор выпучила глаза, пытаясь понять, что она сказала не то.       — Прости, не тебе. Двенадцать? — переспросил Шастун, глядя на девушку, приподнимая брови. — Я не знаю, я неместный.       Антон обратно надел наушник, отходя от девушки, которая продолжила идти туда, откуда только что он пришёл, странно косясь.       На самом деле Шастун здесь жил все свои годы, от самого младенчества. Просто он вовсе не разбирается в ориентировке.       — Гр-р-рязный! Гр-р-рязный, Антон!       Ворон летел рядом, широко размахивая крыльями.       Дождь усилился. Это можно было понять по усилению громкости падающих капель воды, которые было слышно сквозь музыку. На улице больше никого не было — никакой человек не захочет гулять во время ливня и грозы. Элементарно, эта прогулка может стать смертельной.       Антону было всё равно. Ему просто хотелось выгнать надоедливые мысли из головы, которые кружились около его прошлого и кровати молодой девчушки, с которой он только что переспал.       О нет, она была однозначно хороша. Просто Антону было плохо. Плохо на душе.       Ему хочется в прошлое — туда, где всё было хорошо, туда, где была надежда на счастье.       Антон, чуть не сбив ворона, резко разворачивается, направляясь в другую сторону. В глазах предательски защипало, набирая солёную жидкость.       Шастун перешёл на бег, стараясь скорее оказаться на месте. В наушниках на всю громкость играет какая-то лирика, жутко не подходящая под действия Антона, поэтому он лёгким движением снимает их.       Слёз становится всё больше. Руки пробило дрожью, а губы задрожали.       — Р-р-расплачься! Р-расплачься!       Дождь льёт как из ведра, соответствуя его настроению.       Дождь и Антон.       Будто больше никого не существует в этом мире. Они отбивают ритм только им знакомой мелодии.       Антон и Дождь.       — Ну р-расплачься!       И вороны.       Антон бежит ещё быстрее, надеясь, что перегонит время.       Надеясь, что он перегонит годы, возвращаясь в далёкое прошлое.       Он замедляет шаг, когда видит такое знакомое здание. Медленно шагает по влажной земле, которая, скорее всего, скоро превратится в болото.       Он заходит в проём для двери, оказываясь в здании. Шастун проводит влажной от дождя рукой по бетонной стене, невольно ёжась от прикосновения — она была очень холодная.       Антон, бегая взглядом по комнатам, делает шаги, направляясь в подвал.       Шастун остановился перед развалившейся лестницей, доставая телефон, чтобы включить фонарик. Сделав это, он медленным шагом начал спускаться по влажным ступенькам.       Это здание было заброшено. Его начинали строить ещё миллион лет назад. Ещё тогда, когда было всё хорошо.       Оно так и не было достроено. За годы потолок весь обломился, а стены вот-вот рухнут, но Антон плевал на это. Ему сейчас важно другое.       Тусклый свет от телефона падал на стены помещения так, что Шастуну стало немного не по себе. Раньше здесь было лучше.       Под ногами шуршит и хрустит развалившийся бетон, а на голову льёт холодный дождь.       Глаза полны слёз, а ноги подкашиваются. Вот оно, настоящее.       Когда лестница закончилась, Антон забегал глазами по помещению, перемещая свет фонарика то в одну сторону, то в другую.       Взор задержался на углу комнаты, где лежали осколки стекла. Юноша подошёл ближе, вставая на колени.       Свободной рукой он потянулся к ним, держа фонарик в другой. Главное для него сейчас — не заплакать. Если это случится, если одна слезинка покатится по щеке — он разревётся.       Длинные пальцы, которые сейчас сильно дрожали, осторожно, даже нежно касаются осколков стекла. Он невесомо проводит по ним, стараясь ухватиться за настоящее.       Ладонь сама по себе сжимается, стискивая осколки в нежную кожу рук.       Он старается унять дрожь, но безуспешно. Губа дрожит, а по руке течёт кровь, цвет которой всегда пугал его. Она напоминала ему прошлое.       Он шмыгает носом, стараясь втянуть в себя всю мокроту, чтобы не казаться ещё большим глупцом.       — Вспоминаешь, как было хор-р-рошо?       — Заткнись.       Антон за секунду встаёт с колен, двигаясь к ворону.       — Заткнись!       Антон переходит на крик, снова стараясь не разреветься. На лбу появилась испарина, которая сразу же была стёрта тыльной стороной руки.       — Просто заткнись, глупая птица!       Голос дрожит, а руки сжимаются в кулаки. Перед глазами поплыли знакомые пятна, а к горлу подступил ком.       Ничего не было видно — слишком размыто. Колени дрожат так, что сейчас кажется, будто тот упадёт.       — Заткнись, заткнись, заткнись!       — Р-разбитый!       Холодный, получеловеческий смех разрезает пространство. Антон с громким хлопком падает на колени, когда из глаз безостановочно льются горячие слёзы.       Он запускает дрожащие ладони в волосы, оттягивая их.       — Хватит.       Это больше жалоба, чем угроза.       — Плачь! Кр-р-расивый мальчик!       Антон кричит. Громко и больно. За стенами здания раздаётся раскат грома так, что кажется, земля раскололась напополам.       — Др-рянь.       Жалобные полувсхлипы смешивались со стучанием капель дождя. В голове были лишь различные картинки, оставшиеся от его прошлого.       От их прошлого.       — Пр-р-родажная твар-рь.       Состояние вышло из-под контроля. Руки бессмысленно бьют воздух, а из носа течёт кровь и капает на пол, сливаясь со звуками проливного дождя.       — Заткнись! За-а-аткнись…       Завывает от отчаяния Антон, громко хныкая. Звук дождя бьёт по барабанным перепонкам, оглушая.       — …заткнись…       Словно мантру, повторяет он, приложив лоб к полу. Руки обессиленно бьют пол, создавая некие шлепки.       — Антон?       Тело пробило крупной дрожью — это мог увидеть даже слепой. Его колотило, как больного. Он рвано дышал, задыхаясь от страха и воспоминаний, их хотелось забыть.       — Ты здесь?       Он резко повернул голову в сторону лестницы, когда из глаз неконтролируемо полились горячие слёзы, ослепляя и размывая взор.       — Нет, — шёпотом, чтобы никто не услышал, произнёс Шастун, лихорадочно мотая головой. — Нет, нет, нет.       — Антон?       Шум дождя заглушал каждый звук, который можно было хоть как-то расслышать в солнечную погоду.       Несмотря на то, что его лихорадило, юноша поборол себя и поднялся на колени.       — Антон, я иду к тебе! Подожди!       Мысли испарились, будто их и не было. Слёзы текли, а тело дрожало. Антон завопил:       — Нет!       Он, мотая головой в разные стороны, начал отодвигаться к стене, желая прислонить к ней спину. Делая руками много лишних движений, Шастун выполнил своё желание, так же смотря на лестницу.       — Антон, милый мой, куда ты делся?       Он снова замотал головой в разные стороны, жалобно скуля.       — А, ты здесь, мой дорогой.       На лестнице стали видны окровавленные ноги. Каждый шаг эхом отдавался по помещению, сливаясь со звуками дождя.       Антон, дрожа, крепко прижал левую руку ко рту, сжимая его, тем самым стараясь не закричать.       Силуэт человека спускался всё ниже, пока не оказался прямо перед Шастуном. Ключица была сломана, выворачиваясь наружу. На коленях были огромные синяки и ссадины, из которых текла кровь. Человек склонил голову набок, рассматривая юношу.       — Ты меня ждал.       Мужчина начал подходить ближе, когда Антон лихорадочно трясся и мотал головой. Он зажмуривает глаза в попытке исчезнуть отсюда, что, скорее всего, ничему не поможет.       — Нет! Нет, Арсений!       Он раскрывает глаза, хватая ртом воздух. В размазанных силуэтах из-за слёз он узнаёт свою комнату в лунном свете. Он садится, когда его до сих пор лихорадит.       Антон запускает руку в волосы, оттягивая их, в попытке до конца проснуться. Из глаз льются слёзы, когда он включает свет, нажав на пульт от люстры.       Это его комната.       За окном бушует гроза, громко стуча по окнам. Антон поворачивает голову и видит его.       Чёрный, с огромными глазами-бусинками, сидит и смотрит на него.       — Ворон.       Только и шепчет Антон, растирая глаза.       — Др-рянь.       Шастун дрожащими руками берёт телефон, набирая знакомый номер. Получается не с первого раза из-за слёз, мешающих взору.       Пошли томные гудки. Юноша снова запустил свободную руку в волосы, стараясь избавиться от нервозности.       — Ответь. Пожалуйста, — совсем шёпотом бормочет он, сводя брови на переносице.       — Алло.       — Арсений, ты как?       — Антон? — будто только ободрившись, переспрашивает мужчина. — Антон, ты время видел?       — Арс, — надрывно, стараясь не расплакаться, шепчет Антон.       — Антон!? Что… — будто вспоминая, останавливается тот, осмысливая. — Оно опять?       — Арс, ты как?       Ворон взмахивает крыльями и летит, садясь прямо напротив Антона на его рабочий стол.       — Арс! Арс, оно опять снилось. Арс, ты как? — Шастун, кажется, сейчас разревётся, если тот не ответит.       — Нормально. Проснулся. Ты как? Какой день оно… повторяется?       — Арс, — жалобно начинает он, — Арс, каждую ночь с того дня, когда ты уехал в эту грёбаную командировку.       — Боже, Антон…       — Арс, я так больше не могу, Арс.       — Я сегодня домой еду, пожалуй.       Антон леденящим взглядом рассматривал птицу, сидящую на столе. Её будто… выворачивало.       — Антон?.. Любовь моя, ты как? Антон!       — Она горит.       — Господи, кто?       — Птица.       Ворон вспыхнул за несколько секунд. Его перья горели ярко-красным огнём, опаляя его. Птица каркала от боли.       — Антон, что у тебя там, любовь моя?       Глаза птицы вспыхнули, как разгорячённый свинец. Огонь зажёгся на ней с другой стороны.       — Скажи ещё раз, что ты меня любишь, — вся горечь сна сжигалась за секунды вместе с вороном.       — Люблю тебя больше жизни, но скажи, что случилось, — взволнованный голос Арсения вернул его в реальность.       Голова птицы вспыхнула огнём, и ворон сгорел, сопровождая это всё протяжным стоном.       — Подожди секунду, — сказал Антон, кладя телефон на тумбу.       — Стой! Антон!.. — слышалось из трубки.       Шастун осторожно откинул одеялку от себя, вставая с кровати. Он подошёл к столу, где только что сидела птица. На столе ничего не было. Ни пепла, ни крови, ни самих останков птицы. Абсолютно ничего.       Он быстрым шагом вернулся к кровати. Забравшись с ногами, он укрылся и взял телефон в руки.       — Всё хорошо, Арс. Я люблю тебя.