Возможно, когда-то и боялся

       Возможно, когда-то Чую и пугала высота. Когда-то, при сражении, возможно, и были нотки страха перед тем, как упасть на много-много метров вниз. Он часто переставал чувствовать землю под ногами и состояние это стало настолько привычным, что было даже сложно представить парня без способности высоко прыгать и задерживаться в воздухе. Но со временем… долгим, к сожалению, временем, (ведь сразу к такому не привыкнуть), страх начал улетучиваться, да и Накахара всегда понимал, что в любой момент его ноги, лишь дотронувшись до стены или, того хуже, потолка, встанут на них так, будто он жил в таком положении всю жизнь. Смириться с этим не получалось около восемнадцати лет, но в последнее время стало легче. Возможно, когда-то он и боялся, что способность просто не сработает, не выдержит своего хозяина, что априори не было возможным, но сейчас, когда ветер за спиной колышит волосы и они сами собой поднимаются вверх над лицом, когда длинный плащ остался где-то сверху, да и шляпа переставала держаться на рыжей кучерявой голове, когда стало через чур холодно, а сердце стучит так, что остановить его, кажется, не может даже смерть, он больше ничего не боится. Ведь падая со здания размером так, этажей шестьдесят, а может и больше, бояться чего-то слишком глупо. Голубые глаза и тонкие губы быстро высохли, а спину ужасно ломит от сильных потоков воздуха, в которые она врезается, пробивая путь к тому самому, ради чего Накахара сделал свой последний шаг. Ноги и руки будто уже ему и не принадлежат, они поднимаются вверх и совершенно не поддаются контролю. Пальцы на руках неприятно сводит от любых движений, а вот на ногах они наоборот сжались и остро чувствовали стенки жёстких ботинок. Лёгкие стали какими-то через чур тяжёлыми, почти каменными и всё быстрее тащат парня вниз. Волноваться больше не о чем, ведь пролетев ещё несколько десятков этажей вниз, он больше не сможет этого делать. Не сможет делать ничего. В такие моменты… В такой момент, ведь не предоставиться второго шанса испытать эти эмоции, когда становится всё равно на всё то, что ты у себя за спиной оставил и на то, что ждёт тебя, как бы это не было иронично, за ней же, жизнь не пролетает перед глазами. Может пролетит в самую последнюю секунду, но это ещё предстоит узнать. Но даже сейчас, когда пролетая через, кажется, тысячи или сотни тысяч панорамных окон, он мог бы насладиться видом ночного неба или красотой здания (он видел их много раз, но именно это не могло не вызвать каких-то особых чувств, описать которые просто не получается и не хватает времени), только вот, возможность такая не предоставилась. Даже сейчас не повезло, от этого через чур досадно. Возможно именно сегодня все звёзды на небе особенно яркие. Как прожектора, что светят только на него, на эту жалкую сцену, длинной в секунд 5, а может и 10, а может она длится часы или вообще никогда не закончиться, будто показывая её всему миру. Может быть луна сегодня особо большая или небо чернее всего, что парень успел увидеть за свою не самую долгую, хорошую, приличную, спокойную жизнь. Нет, перед лицом сейчас только то, что он бы точно не хотел видеть перед смертью. Это так раздражает. Или раздражало бы, если бы было время на эмоции или мысли. Он видел это, когда перестал верить в людей и когда вновь понял смысл слова «дружба», когда открыл бутылку восемьдесят девятого года мог думать только об этом. Это то, что он ненавидел, кажется, всю осознанную жизнь, даже до дня вступления в мафию, даже до знакомства. Что-то глупое, раздражающее, больное на свою темную коротко стриженную голову, с бинтами на шее и руках, в плаще цвета самого приятного на свете кофе с молоком, с идиотской улыбкой и узкими темными глазами, с такими же сухими пухлыми губами, длинными ресницами и тысячей преступлений за спиной. Длинные руки тянутся к расслабленным плечам как к спасательному кругу в море отчаяния, боли и наступающей смерти, сжимают их с такой силой, что вполне могли бы сломать, но, к счастью, при обнаружении трупа на асфальте, до которого осталось не так уж и много, отличить причину сломанных костей вряд-ли смогут. Не заглянут же они в прошлое? А если заглянуть и перепрыгнуть чуть дальше, совсем на несколько секунд, они увидят только то, как два парня, что растеклись кашей под дверью многоэтажного здания, или под каким-нибудь деревом, или на капоте машины (что является худшим вариантом, ведь водителю этой машины явно придается отправлять её в ремонт, если не покупать новую, а ещё, возможно, посещать психолога ближайшие несколько месяцев), стоят на самом краю. На краю не только крыши, но и жизни, своего эмоционального состояния, своего времени. Люди, решившие сделать такой шаг, вряд-ли уже о чем-то жалеют или жалели. Или же, жалели на столько, что пришли сюда, в это место, в этот день, с такой компанией. Были ли они близкими друг другу людьми? Навряд ли. Знакомы точно были. Были ли они друзьями? Вопрос сложный. Презрение и ненависть тихим морем разлились в их небольшом мирке, который вот вот разобьётся вдребезги. Были ли они теми, кто смог изменить другу другу жизни? Да, точно да. В лучшую или худшую сторону? Решать только им. Заглянув в прошлое можно увидеть два развивающихся плаща. Черный как ночь и светлый как наступающее утро. Отчаяние и стремление. Самый край. Шаг назад — недопустимо. Шаг вперёд — смерть. Чуя стоит спиной к бесконечной пропасти каменных джунглей. Там много людей и у каждого своя жизнь. Каждый чем-то особенный, кем-то разочарованный или в ком-то разочаровавшийся. Со своей целью. Они все уникальны. Уникальны их мысли, поступки, убеждения. Но ни один из тех, что ходят сейчас где-то на много-много метров внизу, не собирается умереть. Или собирается, но точно не он сейчас стоит на крыше, не делает последние спокойные вздохи, не смотрит на своего напарника и не вцепился ему в рубашку. Свесив пятки вниз, Чуя не смотрит назад. Не смотрит в лицо смерти. Он смотрит в лицо того, кто согласился быть рядом. Согласился бросить друзей, работу, оставить воспоминания на этом месте, оставить чувства и сделать последний шаг с тем, кто презирал самоубийц. В конечном итоге все становятся тем, кого кого-то ненавидели. В разной степени. Кого разочаровал Накахара? Наблюдатель не сможет этого понять. Почему пришёл к Дазаю? Почему парный суицид показался ему такой привлекательной идеей? Возможно не так страшно умирать, зная что человек, которого ты ненавидишь всей душой и всеми клетками своего тела, не останется в этом мире чуть на большее время, чем ты. А может это способ доказать ему что-то? Доказать, что Чуя лучше тех девушек, кому предлагал Осаму умереть вместе. Или доказать, что никто кроме него Дазая убить не сможет. Или того, что… Вариантов миллионы, исход один. И именно в нему они уже приближаются. Дазай стоит лицом к краю крыши. Удерживает запястье руки, что вцепилась в дешёвую одежду. Прижимает напарника к невидимой стене между краем крыши и смертью. Будто даёт шанс передумать. «Надо ли оно тебе?» Молчание залило эту крышу и они уже тонут в нём. Взгляд карих глаз отговаривает, но оба так и не произносят ни слова. В голубых глазах океан. Океан несбывшихся ожиданий, разочарований, боли и мечт, но он так быстро превращается в грязную лужу, что готова высохнуть под лучами палящего солнца. Видеть как эти два состояния сменяют друг друга — невыносимо больно. Дазай это видел уже не первый год. Это продолжалось долго, очень долго, а когда Чуя пришёл с последней капелькой жизни в этих глазах, понять можно было всё и без слов. -Умри со мной, — приказал Накахара, когда парни только поднялись на крышу. Больше не требовалось ничего. Дазай согласен. Согласен на столько, будто бы ждал такой возможности всю жизнь. Будто Чуя и был той прекрасной дамой, рождённой только для того, чтобы умереть в объятиях Осаму. Нет, не был. Но это не помешало им остаться здесь на добрые несколько часов, состоящих из тишины, молчаливой поддержки и излияния души одними лишь прикосновениями. Когда они наконец добрались до края, щеки и шея горели. Будь у Дазая помада, Чуя точно не был бы таким чистым, какой есть сейчас. Коричневые туфли пересеклись с тяжёлыми черными ботинками. Тонкая, но стойкая спина чувствовала смерть. Большая, возможно в шрамах, возможно бледная, возможно с выступающим позвоночником, закрывала их от глаз тех, кто мог бы сюда подняться. Никто не поднимался. Луна тонким месяцем застыла над зданием. Рыжая голова переполнена мыслями. Мозг вот-вот полезет через уши, тогда он точно упадёт. Очень страшно. Конечно, он всё уже для себя решил и отступать не намерен, но губы почему-то все равно дрожат. Он хочет умереть. Цели больше нет. Смысла нет. Есть Дазай — суицидник мечтающий о смерти, но не имеющий возможность исполнить желаемое, но именно он всем своим видом призывающий жить, крепко вцепился в запястье, стоит ровно и непреклонно. Для него смерть — цель. Для Чуи смерть — отсутствие цели. И Осаму это понимает. И отговаривает. Язык дёргается что-то сказать, но говорить совершенно не хочется. Они понимают друг друга без слов и так было всегда. При сражении рука об руку и при сражении друг с другом. Будто связанные одной судьбой, они встретились, возненавидели друг другу, стали лучшими друзьями, изменили жизни, а сейчас, стоя тут, собираются умереть. Вместе. Как всегда. Поражает. Ветер резок и готов сам столкнуть их в пропасть, но парни стоят ровно. Их не убьёт никто, кроме их самих. Они и пришли сюда сами и глупое погодное явление не станет причиной смерти. Станут лишь они. Их мысли, цели, бесконечная связь, ненависть и дружба. Наконец, сделав глубокий вдох, который не смог остаться незамеченным, Чуя тянет на себя худощавое, но от этого не менее тяжёлое тело. Когда кончики губ почти соприкасаются, поверхность под ногами исчезает и в спину бьёт поток ветра. Накахара, естественно, падает первым. Отпускает белую рубашку, но это не мешает Осаму сразу же полететь следом. При желании он мог бы попробовать удержаться, но желания нет. Немного отстав от напарника, он падает двумя-тремя метрами выше, но догоняет быстро из-за чуть большей массы тела. Лицо Чуи разглядеть невозможно. Рыжие волосы поднимаются вверх, черный плащ, державшийся до этого только на плечах, быстро слетает, поднимаясь вверх и падая чуть медленнее. Шляпа улетает сразу за ним. Это ли то, о чём мечтал Дазай? Так ли он хотел умереть? С тем человеком, чьей смерти совсем не желал, но понимал, что если вдруг это и произойдет, изменить что-то он будет не в силах? Это конец и шага назад нет. Их никто не спасёт, никто не узнает причину суицида, но будет ли кто-то вспоминать? Будет. И не один раз, и не один человек. Изменив не только жизни друг друга, но и повлияв на других, они, в конечном итоге, не смогли изменить исход. Никто не смог бы. Наконец сблизившись друг с другом так, как близки никогда не были, Дазай обхватывает тонкие плечи Накахары. Сделал ли он это, чтобы тот не смог их спасти? Так и не смог бы. Обнулять способности — как дар, так и проклятие. Например Акико никогда не могла его вылечить, от того приходилось проводить много времени в больницах. И спасти Чуя мог лишь себя, но чтобы было с ним после? Когда сделав такой отважный шаг, он в итоге струсил, а перед ногами разбитый вдребезги человек, заполнивший океан молчания там, на крыше. Принесший успокоение бесконечными поцелуями щёк и шеи, ласканием чужих рук, тихим дыханием и самым теплым и понимающим взглядом. Они умрут вместе и никто об этом не пожалеет. Не смогут. Может, умерев в одну секунду, на том свете они тоже окажутся вместе? В такие глупости Осаму не верил, но, всё-таки, отпускать напарника не планировал. Положил подбородок на плечо и в ту же секунду к лицу приблизился черный из-за темного времени суток асфальт.