Безбожник на коленях и с мольбой на устах

Миша ненавидел их. Ненавидел их всех. Будучи маленьким мальчиком, совсем еще молодым городом, которому сотни лет не исполнилось, он испытал страх. И это не тот страх, когда ты стащил яблоко с рынка. Это дикий, животный страх, перерастающий в ужас. Когда тебя колотит, ты трясёшься и снаружи, и внутри. Когда ты загнан в угол и в полном отчаянии. Та самая грань между жизнью и смертью, где любое движение может стать последним. Еще тогда, когда русско-полоцкие полки, этих идиотов, монголы уничтожили по их же глупости, Миша все понял. И кто их надоумил, что надо бросаться в погоню и преследовать врага? Московский все понял — беде не миновать. Внутри у него все переворачивалось и сжималось. Знал он, что родную Русь не спасти уже. Он пока еще маленький мальчик, который не был готов бороться и сражаться. Потом, лет через сто, он будет на это способен. Но не сейчас. После того, как Мстислав Романович, еще один идиот, видимо, уставший от осады, решил таки поверить монголам и сдался им с условием, что его людей не тронут, Миша окончательно понял — они придут и по его земли. Чем он лучше остальных? Около его головы нет нимба, оберегающего от всех невзгод. И идиотами были все, все до единого князья. Просто непроходимые дураки. На кой черт им делить между собой земли и воевать за них друг с другом, если скоро это пригребут к себе монголы, а их попереубивают и устроят пир на их костях? И никто из них этого не понимал. Поэтому они и идиоты. В следующем году было первое крупное последствие их ошибки — сожжение Рязани. Миша Ярину знал. Обычная девушка, которая ничем от не отличалась. Именно это его и пугало. Это ведь значило, что и его может ждать та же участь. Московский не жалел Ярину. Он ее понимал. Знал ее страх. «Если нас всех не будет, то все ваше будет». Довольно самоуверенный ответ был у рязанцев. И их действительно не стало. И все стало их. Если Миша старался сохранять хоть какое-то спокойствие, то когда погибло владимирское войско от рук этих ублюдков, он его растерял окончательно. Он понимал, что следующим будут его земли. Филлип держался хорошо, они держались целых пять дней. Миша видел, как он умирает от стрел. Кровь растекалась по всему его телу, он даже улыбнулся ему на прощание. Попросил отбить обратно русскую землю, хотя бы ради их потомков. Миша его услышал. После город подожгли. Его народ убили. Он слышал их крики и мольбы прекратить этот ад. Миша горел вместе и умирал вместе с ними. Его тело было в ссадинах и ожогах, а душа уничтожена до основания. Московский четко помнил момент, когда Есугей затянул на его шее толстую и крепкую веревку. В голову врезался его раскатистый грудной смех, от которого бросало в пот. Он почти бежал за его лошадью, боясь, что станет волочиться по земле. Миша понимал, что сильно лучше от этого не станет, но это единственная мысль, которая была на тот момент в его голове и держала на болящих ногах. Если при сожжении его города он думал, что все живое внутри него было уничтожено, то он был прав. Потому что потом его душу испепелили, оставляя вместо нее лишь серую горстку, которую в пору было только по ветру развеять. Он хотел забыть эти руки на своем теле, это довольное смуглое лицо, это тёплое, даже обжигающее дыхание около уха, эти грубые толчки… Все, он хотел забыть все. Однако в голове отчётливо рисовались все те воспоминания, где он, совершенно обессилевший лежал на кровати без одежды и возможности сбежать, ожидал своего мучителя, который с улыбкой входил в комнату. Он помнил свои омерзительные стоны, от которых выворачивало, помнил, как хватался руками за все, что попадалось, как захлебывался своими рыданиями и просто молил Бога прекратить его мучения. Бог был равнодушен к его зовам о помощи. Миша помнил себя и через сто лет, когда он стал взрослее, но… все еще не был способен сделать хоть что-то путное. Но он был способен выжить. Он предал Тверь, выдав информацию Есугею о том, что будет восстание против золотоордынцев. Это было подло, гнусно, отвратительно и очень действенно. Он помнил ее глаза, переполненные злобой и ненавистью, желанием прикончить его и скормить псам. Миша видел ее с мечом в руках, как она отважно сражалась, но все равно пала под натиском врага. «Монгольская подстилка». Тверь была права. Он - подстилка, но, по крайней мере, все еще жив. Миша помнил, как Есугей притягивал его к себе за еле держащийся пояс на талии и заваливал на кровать, почти сразу впиваясь в губы. Он больше не плакал, нечем уже было. От его души осталась лишь пыль, а от сердца - мелкая стеклянная крошка, которая резала Московского изнутри, заливая все кровью. Ему было мерзко от его тёплых шершавых рук на своих бёдрах и любой другой части тела. Как же он ненавидел его тёмные, как омуты, глаза, в которых плескались все низменные желания. Миша просто мечтал убить его, каждый раз чувствуя эту отвратительную близость. Московский порой жалел, что не мог сгореть вместе со своим народом и городом. Однако он все еще был собой. А это значило, что не сдастся. Ни за что. Он предаст всех, солжет любому или убьёт того, кого надо, но никогда не позволит себе опустить руки. Миша прекрасно знал, что уже давно не был святым, но крест на груди носил и Бога просил отпустить каждый свой грех. Молился надрывно, быстро шептал слова и стоял на коленях у окна, прижимая крест то ко лбу, то к обкусанным губам. И Бог его услышал. Мишу не простил, но мольбы услышал. Спустя полтора века его страдания возымели свой конец и он смог взойти на вершину. Вот только все равно грехи дышать мешали и спать по ночам не давали. Вот только это уже совсем не важно и значения не имеет. Теперь он свободен и никому непокорен. И никогда больше этому не бывать.