На суше рыбка

И всё это медленно, с растяжкой, натянутой в ожидании тетивой, когда стены вздрогнут, схлопнутся, погребут под собой тела врагов и друзей, как и весь ваш блядский план, который пошёл к чёрту. — Говори, тварь! Перед глазами муть — нахер потерянная резкость, звон в ушах, как когда-то в детстве, когда Кенни впервые отвесил тебе звонкую пощёчину за то, что попался на воровстве: перезвон не мягкой мелодии, гнев бога тех святош, что молятся стенам, как рассказывали те, кто видел солнечный свет. Ты тогда рухнул навзничь ему под ноги, сам знал — попадаться запрещено, попался — выгребай сам, а ты проебался, и это чисто твоя проблема. — Дьявольское отродье! Белый натянутый парус, тугое облако, небесная простыня посреди куска чёрного неба — дирижабль улетает красиво, смотришь, лежа на спине, оглушённый ударом с высоты метров в десять. Кому-то было нужно обезвредить подрывной заряд на топливном баке, чтоб все смогли улететь вместе с пленным очкастым уродом, которому ты остался должен его медленную и дохуя мучительную смерть за всех твоих людей, что он перебил в Шиганшине. Пуля прошивает твой баллон насквозь, потерять высоту — секунда, свободный полёт, оглушительный крик командным голосом Смита. Липкая чернота, рывок — что разлёгся, бестолочь? — тебя сейчас просто ногами запинают. Это всё тогда, сейчас — тихий шёпот над самым ухом, в мясо разбитое лицо, сорванная ногтевая пластина на четырёх пальцах, стойкий запах дешёвого пойла. — Ты кричать когда-то начнёшь, мудак? Россыпь звёзд перед плотно зажатыми веками, пытаешься открыть глаза, кровь — краска, струйкой течет из рассечённого лба, в нос бьёт вонь немытого тела и перегара, короткая вспышка, удар — снова навзничь, цепи звенят, перед глазами кружится потолок. — Хуёво… стараешься… просто. Валишься на загаженный пол, где вместе со смесью слюны и крови выплёвываешь остатки гордости, поджимаешь скованные ноги ближе к груди — когда генерал взбесится и снова начнёт херачить по рёбрам, это может немного отстрочить твою неминуемую судьбу — единственный вариант для загнанной в угол крысы — смерть в сыром подвале, когда ты бы хотел под голубым небом в пылу битвы, но судьбе глубоко похер, что ты там хотел. Они могли тебя убить, как только нашли, судорожно сжимающего рукоять клинка, готовым дать отпор — просто расстрелять на месте, но это было бы слишком просто — пуля в плечо заставила тебя выпустить из ослабевших пальцев оружие, оно обижено звякнуло о брусчатку, и тебе заломили руки. — Ах ты, дьявольское отродье! — кричит генерал на первом допросе, который ты практически не запоминаешь — от кровопотери полуобморочно висишь на цепях, и думаешь — хоть бы чёртов Эрвин Смит не вздумал сюда соваться, ты же его просто убьёшь за это. Дни превращаются в сплошной комок допросов и боли, тягучая тошнота в желудке, блюёшь от сотрясения мозга, голода и частых ударов в живот. Генерал Тадрис — толстый старик в погонах, задаёт одни и те же вопросы: имя, звание, цель проникновения, кто главный на острове, какие системы защиты, какое вооружение. Можно подумать Райнер с Бертольдом не рассказали, кто ты — такая херня для дебилов, но им нужно это услышать, как и то, каким наилучшим образом можно атаковать Парадиз. Ты настоятельно советуешь идти Тадрису нахер, хотя преимущественно молчишь или упрямо закусываешь губы, чтоб не орать — у Кенни твой болевой порог всегда вызывал нездоровый восторг, в девять лет ты зашиваешь себе, распоротый ножом, левый бок и даже не кривишься (потому что он смотрит). В подвале, кажется, дышать нечем, и после неудачных попыток уговорить тебя выдать информацию за еду, воду, увещевания, как тебя тут бросили подыхать или обещания карьерного роста в марлийской армии, тебя просто бросают изломанным телом посреди камеры, и наступает тишина. Лёжа в темноте ты думаешь о доме — далеком отсюда острове, свисте ветра в ушах во время полёта, клацанье лезвий и звоне натянутых тросов, своей комнате под крышей, в которой светло и чисто. Об Изабель и Фарлане, других друзьях и товарищах, которые были убиты титанами — их кровь на руках марлийцев, и частично — на твоих руках. Ты думаешь об Эрвине — нет, это слишком, хватит. И проваливаешься в забытьё.

***

Всё меняется, когда в твою камеру приводят девочку лет двенадцати. У неё на руке повязка эльдов, она кричит и вырывается, её грубо кидают на пол, а когда она пытается встать, Тадрис даёт ей тяжёлую пощечину, что она валится навзничь и тихо плачет. У тебя голос дрожит от гнева: — Руки убери. Она ребёнок. — Эта эльдийская сука говорила, что марлийцы поработили ваш народ, а островитяне придут спасать их от рабства, — с ненавистью цедит генерал. — Лучше бы всех эльдов перебили раз и навсегда, чтоб эти дьяволы исчезли с лица земли! Сейчас насладишься зрелищем! — Сами вы дьяволы! — смело кричит девочка. Тадрис хватает её за волосы, тащит к креслу, зажимает руки, ты знаешь, что он хочет сделать — как только он её приволок, знал, но когда оголённые провода тянутся к её шее, чтоб пропустить ток через всё тело, а ты давно усвоил, насколько это хуёво, с отвращением говоришь: — Ну ты и мудак. Меня пытай. Я солдат, она всего лишь ребёнок. — Нет, подонок, — Тадрис презрительно кривит губы, сводит провода между собой, ток трещит, вылетают искры, девочка испугано вскрикивает. — В ней кровь демонов, как и в каждом из народа эльдов. Пусть платит. Прежде чем провод дотрагивается до её кожи, обессилено говоришь: — Леви Аккерман. Капитан Легиона разведки. В камере виснет тишина, давит на уши, но это лучше чем крики этой малявки, с детства ненавидишь сопли, девочка смотрит на тебя с огромным удивлением, а Тадрис сыто ухмыляется, подходит ближе, сводит провода — они снова искрят, инстинктивно отклоняешь голову. — Так ты, оказывается, не страдаешь потерей памяти. Хороший мальчик. Хочется ему нахамить, или вообще дать лбом по носу — достаточно близко, за один замах можно перебить переносицу, вот только отвечать за это будет девочка, а этого нельзя допустить, не после всего, через что ты сам прошёл в детстве. Тадрис спрашивает, и какая-то серая мышь в костюме за его спиной быстро записывает: ты мешаешь правду с ложью, благо было время сопоставить, что они и так знают, а что не будет критичным для обороны и им можно выдать под видом разведывательных данных. Генерал не скрывает ликования — столько дней бился, а можно было так просто раздавить. — Имя твоего непосредственного командира? — спрашивает он напоследок. Память опаляет горячим воздухом: голубые, как небо, глаза — лазурь распростертого под солнцем океана, растрепанные ветром волосы, искривленное в ненависти лицо, когда ты ломаешь ему ногу, чтоб он не совался в ёбаную Шиганшину. Ты тяжело сглатываешь горький ком. — Капитан Эрвин Смит. Почему-то это по настоящему уёбищно и предательски — произносить его имя в этом грязном подвале. Тадрис хлопает тебя по щеке, хваля, и тело реагирует быстрее мысли — один удар головой, и у него скошена переносица, кровь хлещет фонтаном. К счастью, он так зол, что ток подсоединяют к твоей шее, и это не может не радовать.

***

Девочка хлопает тебя по щекам, чтоб ты очнулся, и протягивает стакан мутной воды. — Я думала, ты умер. Ты осторожно садишься, пытаешься нормально вздохнуть, но грудная клетка разлетается, вероятно, рёбра сломаны, а пальцы, где сорвали ногти, выглядят так хуёво, что желудок сводит судорогой. Берёшь стакан другой рукой, медленно пьёшь, пытаясь по ощущениям понять, насколько рёбрам пизда, и каким именно, но сознание какое-то спутанное и нечёткое. — Спасибо, что помог мне, — говорит девочка, вероятно, в смущении отворачивая лицо. — Это ненадолго, — отвечаешь едва слышно. — Он вернётся и вспомнит о тебе. Не провоцируй его, со всем соглашайся. Скажи, что передумала, и те твои слова были ошибкой. Если повезёт, тебя отпустят. — А если не повезёт? — шепчет девочка. Ты молчишь, потому что врать не хочешь, а говорить ей о том, что с ней тут могут сделать тоже бессмысленно — твоё едва живое тело лучшее наглядное пособие, и остаётся только надеяться, что у марлийцев есть хоть немного здравомыслия и чести. — Ты, правда, с острова? — девочка поспешно переводит тему. — Я с детства слышу о Парадизе. Расскажи, как там. Она настойчиво заглядывает в глаза. — Нормально, если тебя не хотят сожрать титаны. У девочки в ужасе округляются глаза. — Ты сказал, что ты из разведки. Ты убивал титанов? Хмыкаешь в ответ, глаза закрываются сами собой, видишь обрывками — Эрвин предлагает вступить в Легион разведки, и голова Изабель валяется в траве, как и половина тела Фарлана, труп титана — оголённые кости и густой пар, глубокий порез на его ладони, и к нему — блядскому Эрвину Смиту — только едкая ненависть. Много позже к нему — гнев, когда он хочет, чтоб ты слушался приказов — давай к ноге, мальчик, хороший пёс, похер, что бешеный — часто сажают в карцер за драки, непослушание, игнорирование приказов — а Смит вытягивает тебя из карцера, объясняя это твоей невероятной исключительностью и важной ролью в спасении человечества. Он не Кенни — не ломает через колено, не пиздит ногами, не орёт какой ты урод, он поступает куда более жестоко — приносит чай в карцер, добивается, чтоб тебе дали командовать специальным отрядом, а когда тебя заваливает в одной из вылазок, вытягивает из груды камней, и едва живого возвращает за стену. Чёртову Эрвину Смиту нужен ручной монстр, и тебя корёжит от того насколько хорошо у него получается приручить ту мазутную черноту, что плещется в твоей груди, хотя секрет прост — в нём такая же, и вас двоих засасывает в чёрную дыру привязанности, неравнодушия, блядской заботы — пусть с твоей стороны и в форме сломанной ноги. Его сдавленный крик до сих пор звучит в твоих ночных кошмарах. — Леви? Девочка запоминает, как тебя зовут, хорошая память, а ещё она смотрит в нетерпении, ожидая ответа на свои вопросы, но нахуй ей вообще такое знать. — Как тебя зовут? — спрашиваешь тихо. Девочка робко улыбается. — Я Габи.

***

Ей не везёт — её уводят на допрос, и она ещё стойко держится — не кричит, не вырывается из лапищ тюремного надзирателя. У тебя внутри что-то обрывается, когда за ней — такой маленькой и хрупкой с грохотом закрывается дверь, и распахивается почти через сутки — её тело вкидывают в камеру, как мешок. Ты подползаешь к ней, насколько позволяют цепи, заглядываешь в лицо, зовёшь: — Габи. Она в сознании, но молчит, глаза пустые, разбиты губы и нос, рука кровоточит на запястье, где след от оков, на шее синяки от пальцев и тока. Тебя окатывает гневом с ног до головы. — Ёбаные марлийцы, — цедишь сквозь зубы, обрывая наиболее чистый рукав рубашки, разрываешь его вдоль, удлиняя, и бинтуешь ей руку. Она смотрит напугано, в глазах стоят слёзы. — Тише, всё закончилось, я сейчас перевяжу. Ещё где-то ранена? — Нет, — шепчет она. — Что они от тебя хотели? — Они… Они просто… Делали мне больно. Чтоб повеселиться, ведь во мне кровь дьявола. Она тихо плачет, слёзы стекают по грязным щекам, а у тебя хуёво с успокоением девчонок — Изабель за все годы плакала лишь пару раз, да и ты всегда спихивал это на Фарлана. Она сама обнимает тебя, и ты как деревянный, скованный, незнающий, что делать — осторожно гладишь её по спине, утешая, говоришь: — Они ответят за всё. Она прячет лицо в твоём плече.

***

Тадрис к тебе приходит, когда у него не самые удачные дни, и ему нужно куда-то слить гнев — тогда ты превращаешься в тело для битья, ломанной куклой, висящей на цепях, благо, Габи он больше не трогает, и ты просишь её саму не встревать в эти допросы. Тадрису больше не нужна информация, ему просто хочется поунижать и упиться властью. Ты думаешь о том, как сбежать из этой клетки, пока он запускает по телу горячий ток, и тебя трясёт в конвульсиях, а после выворачивает смесью желчи и крови ему на ботинки. Когда он уходит, Габи вытирает твое разбитое лицо куском своего платья, которое смачивает в потеках дождевой воды со стен. — Кто такой Эрвин? — тихо спрашивает она, убирая с твоего лба намокшие от пота волосы. — Ты звал его в бреду. Пулевое в плече и оголённые пальцы выглядят, мягко говоря, хуёво, и у тебя, по всей видимости жар из-за воспаления или вообще заражения крови — и тогда совсем пиздец. — Он начальник Легиона разведки. — Я думала, он твой друг, — отвечает Габи. — Он не придёт нас спасти? Он сказал, чтоб ты свалил нахер, когда ты вернулся из Шиганшины, проебав так много, что вина и ответственность пригвоздили тебя к полу его кабинета, как к кресту, и ты сам знаешь, что проебался, это чисто твоя проблема — чёртов Эрвин Смит и твоё ёбаное неравнодушие. — Надеюсь, нет, — отвечаешь жёстко. — Мы сами попробуем выбраться. Габи смотрит на тебя как на сумасшедшего, но тебе не привыкать, и пока ты в голове разрабатываешь план побега, вы разговариваете о Марлии и Эльдии, Габи — о жизни на материке, а ты — о жизни на острове. Её вопросы иногда вводят тебя в ступор, но ведь она ребёнок, и любознательность — это нормально, а ты просто грёбанный параноик. Глаза Габи округляются, когда она слышит о том, как убить титана при помощи снаряжения, и о том, что есть Подземный город, и религия стен, и разные силовые подразделения. В особый восторг её приводят крылья свободы, хотя у тебя они в большинстве ассоциируются с окровавленной формой своих товарищей, которые погибли в битве с титанами — ты иногда забираешь шевроны с их изувеченных тел, хотя Кенни учил тебя никогда не давать слабину, всегда быть жёстким и не позволять эмоциям развращать голову, и уж тем более — сердце. Но из тебя-то ученик хуёвый (иначе он бы тебя не бросил), проёбываешься по всем пунктам, и виной всему — одно имя. Золотые колосья в поле, что колют пальцы, когда проводишь по его волосам — пока можно, он без сознания после той жуткой мясорубки, когда возвращали Эрвина и Хисторию. Под глазами тяжелые тени, его разбитое лицо в клубах дыма, когда Райс вспахивает лицом землю, и ты чувствуешь, как от гнева подрагивают кончики пальцев, так что крепче впиваешься в поводья. Блядский Эрвин Смит не оставляет тебе даже шанса на равнодушие, и какая к хуям истина за закрытой дверью — он ненавидит тебя за то, что ты растоптал его мечту, оставив корчиться на полу от боли в сломанной ноге, пока сам пошёл за врачом. — Это не тебе решать. Я же просил тебя, Леви! Звероподобный предсказуемо уходит, у тебя рваная дыра в боку, ты теряешь дохуя людей и крови, Армин становится Колоссальным, а когда возвращаешься, едва стоишь на ногах, и после доклада, когда все офицеры уходят, он отвешивает тебе жгучую пощёчину. И ты по-уёбски не даёшь сдачи, и даже страшно представить, что Кенни сказал бы тебе про такую хуйню, как эта.

***

Побег проходит не сказать, что из ряда вон плохо — украсть ключи не так сложно, если вывести конвоира на эмоции и оглушить прицельным ударом с колена. Габи ты специально не предупреждаешь — она не должна перегореть и испугаться раньше времени, ты хватаешь её маленькую ладонь, не обращая внимания на робкие протесты, грубо тянешь за собой. — Давай, быстрей и тише. Тюрьма спит, и ты с ней пробираешься сквозь этажи почти под крышу, потому что охранники пиздели в своих ночных дозорах, коротая время, что там склад с оружием — оглушаешь одного сторожевого пса, у него нет ключей — и на вид хлипкая дверь поддается раза с пятого. Арсенал весьма неплох, тянешься за коротким ножом, но взгляд цепляется за знакомые лезвия и рукоятки, пробитые пулями баллоны, разрезанные ремни, всё это будто из прошлой жизни — на отсеченном бирюзовым океаном острове, и ты — рыба, которую вышвырнуло волной. Едва слышно говоришь Габи: — Жаль, газа нет и пробито, могли бы восполь… Что-то оглушает со спины — ослепляющее, резкое, горячая кровь течет по затылку — что бы Кенни сказал такому дураку, как ты? — не успеваешь среагировать, ноги подгибаются, на лестничной клетке шум, доносящийся, как сквозь толщу воды. Падаешь почти сразу на спину, поворачиваешь голову — Габи держит в руке окровавленную кочергу, всё ещё застыв в замахе, перед глазами блики, её искривлённое лицо. — Идиот. А ведь Райнер так и сказал, что ты неравнодушен к беззащитным детям. У тебя в голове заливисто смеётся Кенни, глумится над твоей тупостью, потолок раскачивается, под головой уже скапливается кровь — мокро. Отрубаешься на пару мгновений, может, больше, разницы нет — Тадрис бьёт ногой в живот, чтоб ты оклемался, весело улыбается, а Габи стоит за его спиной с самодовольным видом. — Куда ты собрался, Леви? Тебе так плохо в гостеприимной Марлии? Мир на мгновение кажется кристально чистым и простым, рефлексы обостряются до предела, тебя кроет такой яростью, что вскакиваешь на ноги, выхватывая новое, заточенное лезвие из набора, и в один замах отсекаешь голову генералу. Габи в ужасе отшатывается, другие военные — человек двадцать, пытаются наброситься разом, но ведь они сами десятилетиями подсылали титанов на остров, чтоб ты учился убивать громил, так что они — букашки, просто ничто. Успеваешь убить тринадцать человек, прежде чем тебя валят на пол, сковывают наручниками, тянут по ступеням в камеру и бьют током, пока не теряешь сознание, а перед этим думаешь — Тадрис больше не придёт, а Габи — просто сука.

***

Когда тебя вытягивают из камеры с мешком на голове, ты готов к смерти, хотя не ясно зачем эта театральщина — все марлийцы и местные эльдийцы вдоволь бы насладились представлением, как дьявола усмирили добропорядочные власти. Ведут куда-то вверх, затем спускают по трапу, палуба скрипит под ногами, сквозь затхлую вонь ткани пробивается тонкий запах океанического ветра. Они куда-то везут тебя на корабле — и ты думаешь, что они решили сделать с тобой самое уродское, из того, что возможно — превратить тебя в титана и скинуть с обрыва вниз, чтоб ты пошёл убивать всех, кто был тебе дорог. Просчитываешь, можно ли будет вырваться и броситься в пропасть до укола, чтоб умереть человеком, засыпаешь или теряешь сознание, а потом тебя пинают и приказывают встать, снова ведут куда-то. Кругом шум волн, полуденное солнце обжигает воспалённые царапины на теле, а ветер треплет разорванную одежду. Тебя грубо останавливают, бьют по ногам, заставляя рухнуть на колени. — Не думал, что Вы сами рискнёте сюда прийти, — звучит голос одного из марлийцев за твоей спиной. — Покажите, что это он. Этот голос ни с чем не спутать: грозен он или мягок, с нотками диктаторства или кроткой просьбы, как только слышишь его посреди трущоб Подземного города, запоминаешь навсегда, и уже никогда не забудешь. С головы сдёргивают мешок — невероятно ярко светит солнце, ты жмуришься, и не можешь открыть глаза. — Вам повезло, что с Вашим пленником мы обращались куда лучше, — голос Смита звенит от едва сдерживаемой ярости, и для тебя он какое-то светло-зелёное пятно посреди бескрайнего океана. — Эти условия не оговаривались, — парирует марлиец. — Забирайте. Когда глаза привыкают к свету, видишь, как Зик с довольной ухмылкой на лице вышагивает по направлению к марлийскому офицеру. — Ещё увидимся, — кидает он напоследок. Эрвин оказывается рядом за какую-то секунду, его руки осторожно касаются твоей шеи — мягкие холодные пальцы, как когда он проверял твой пульс под завалами форта, а вокруг вас люди, думаешь — что насчет того, чтоб помнить про субординацию, товарищ капитан? — и из последних сил сам встаёшь на ноги. — Нахера ты его отдал им? — шепчешь едва шевеля губами. — Давай-ка уберёмся с этого корабля, — спокойно отвечает Эрвин. Ты великодушно позволяешь ему придерживать себя за плечо, потому что если нет — встретишься с палубой носом, вы переходите на другой борт, вероятно марлийский, но уже под флагом Эльдии, наверно, успели спиздить у них корабль, пока ты там в подземелье прохлаждался, и Ханджи налетает на тебя с сокрушительными объятьями, почти сшибая. — Я думала, что больше никогда тебя не увижу, Леви, я думала ты умер, — она, не стесняясь, плачет от радости, повиснув на твоей шее. — Умру, очкастая, если ты от меня не отцепишься, — едва говоришь, и Зое отскакивает от тебя. — Ой, прости, это всё потом, тебе нужен врач. — Я отведу его в каюту, — тихо говорит Эрвин, и громче добавляет, отдавая приказ: — Возвращаемся домой! Несколько коридоров, и за вами закрывается дверь, корабль снимается с якоря, его немного кренит, и Смит ловит тебя за мгновение до того, как ты снова упадёшь на колени — а это ведь жутко унизительно, и падать — только не перед ним. Тело подводит, оказавшись в такой непростительной близости. От чёртова Эрвина, как прежде, пахнет свежестью и древесиной, свежеотпечатанными планами и угольными чернилами. У тебя голова кружится — так и стоишь, уткнувшись лбом в его грудь, и глубоко дышишь — рыбка на суше — пока он держит тебя за плечи. — Лучше бы ты убил этого блядского Зика, — говоришь едва слышно. — Я бы поменял десяток таких, как он, на тебя, Леви. Смит решителен и серьёзен — Кенни бы сказал, что он просто конченный идиот. — Ну и придурок. — Дай мне тебя осмотреть. — Убери руки. — Это не просьба, — в его голосе звенит сталь. — Это был приказ, если ты не понял. Чёртов Эрвин Смит усаживает тебя на кровать, так привычно стягивает с тебя рубашку, и его обычно светлые глаза наполняются мазутной чернотой, когда взгляд скользит по россыпи синяков, ран и царапин, вереницей тянущихся от горла вниз, а пальцы с сорванными ногтевыми пластинами багровеют не зажившим нарывом, особенно ярким в контрасте с тканью его формы. — Назовёшь имена и опишешь всех, кто это сделал. — Тебе зачем? — Найду всех и переломаю им руки. — Это скорее в моём стиле. Я плохо на тебя влияю. Эрвин целует легко, едва касаясь разбитых губ, наплевав на кровь и грязь, и тебя пронзает такой теплотой, что в исковерканном эмоциональном восприятии это похоже на жгучую боль в груди, от которой вздохнуть не можешь. Вдруг каюта схлопнется, вода погребёт под собой его и тебя, как совет проклятого Кенни — никогда ни к кому не привязывайся, сопляк! — но корабль идёт по воде, едва заметно раскачиваясь. Солёная капля стекает по твоей щеке, и Смит осторожно стирает её кончиками пальцев, и это — самое откровенное и честное, что ты можешь позволить увидеть другому человеку во всём ёбанном мире.