Чем люди лучше одуванчиков?

Это неправильно. Неправильно, потому что парадигмы писаны априори неправильными представителями человеческого рода. Подозревают ли цветы, по которым топчутся двуногие, что каждый день их жизни — скупое существование в безрезультативном желании докоснуться и поцеловать светило, обозванное неправильными людьми, признаться, незамысловато — «Солнцем»? Навряд ли, ведь, несмотря ни на что, у растений эмоций нет. В напрочь прогнившем мире не осталось и уголочка для непорочных душ: он безжалостен, ведь чем люди лучше одуванчиков? Так же стремятся аккурат за лучами, совсем забывая о том, что в конце, вообще-то, поджидает неминуемая погибель, а, ступи на них горькая действительность, рассыпаются, словно пух одуванчика. Так что же такое «правильность», если мы все равны перед судьбой? А что же такое «судьба»? Это та самая злодейка, что изначально невзлюбила братьев Хайтани. Риндо не вспомнит даже, когда в последний раз ему приходилось, запрокидывая голову назад, любоваться ясным небом, мысленно благодаря всех несуществующих богов за то, что у него имеется. Он попросту не научился ценить ни людей, ни деньги, ни то, с чем ему пришлось связать неудавшуюся жизнь. Она не научила его любить, оттого он — назло, возможно — обучился ненавидеть. Поступательно, на цыпочках, словно поначалу пробуя вседозволенность на вкус, шёл наперекор морали; о нравственности и речи не шло. Невинные детские шалости вскоре превратились в неудержимую жажду расправы, стоило терпкому вкусу крови обжечь чувствительные рецепторы языка. Только причиняя боль другим, Риндо начал чувствовать себя живым. Иррационально, наивно, но до тошнотворности искренне. У него было всё: деньги, собственная комната и перспективы. На слух звучит неплохо, но если вдаваться в детали, то материальный достаток был достигнут родителями, потенциал надуман ими же, а спальня родного брата всегда привлекала младшего Хайтани намного больше своей, просторной и до одури пустой. Всё его детство — сплошная фальшь, шелковые нити, перевязанные в косы богатыми предками, но это всё и поныне чуждо Риндо. Единственные косы, до которых он позволяет себе дотронуться, это аккуратно сплетённые волосы старшего брата. Рана. Его Рана. А остальное, пожалуй, не имеет под собой совершенно никакого смысла. С самых ранних лет им в спину выкрикивали такое мерзкое и громкое слово — «инцест». Не стеснялись в нём уличать и указывать при любом «подходящем» моменте, подчас напрочь растеряв всякий инстинкт самосохранения. Риндо никогда не жалеет кулаков, если дело касается его брата, и, что уж греха таить, не отказывает себе в удовольствии их почесать о чью-то уж больно самоуверенную мину. Младший Хайтани всегда лезет на рожон, выполняет всю грязную работу, лишь бы старший брат не пачкал руки, ведь они у него самые прекрасные. Каждый сантиметр его точёного стана демонически красив, и Риндо согласен быть его собственным цербером, только если Ран самолично будет дёргать поводок. Так и случается — младший брат бросается на жертву, старший — добивает. Их тандем неразлучен, библейски правилен и един. Они никогда не нуждались в союзниках, потому что незаменимых нет, а того, кто отлит из того же сплава, что и ты, отделять от твоего собственного образа противоестественно. У братьев Хайтани естество своё, а границы нормы стёрты без всяких сожалений. Это чертовски неправильно, но так присуще и Риндо, и Рану.

***

Впервые Риндо ощущает себя живым, когда чужие холодные губы оставляют свой отпечаток на его потрескавшихся. Они молоды, глупы и так по-детски счастливы. Их ненавидит общество, ненавидят собственные родители, с нескрываемым пренебрежением игнорируя и даже не заглядывая в комнату старшего сына лишний раз, чтобы проверить собственных отпрысков, ведь в их доме смеяться — самая настоящая странность; так почему дети позволяют себе это в знаменательный вечер? Отец в очередной раз сбрасывает звонок от директора элитной гимназии и смачно ругается себе под нос, а Риндо хихикает, прикрывая рот ладошкой, словно и не понимает, что получит нагоняй. Сейчас мира за закрытой дверью попросту не существует, есть только один-единственный, что шепчет ему на ухо очередную глупость. Они теперь самые настоящие лидеры Роппонги, а ведь младший Хайтани едва ли достиг возраста согласия. Ран поддевает выбившуюся прядку чужих волос и заправляет её за ухо, супит брови — сосредоточен, здесь не поспоришь, пусть и знает, что такая мелочь, как взлохмаченная причёска, ничуть не попортит его любимого братца. Просто в момент это кажется правильным. Риндо улыбается кротко, пересекаясь взглядом с парой лиловых глаз, которые являются зеркальным отражением его собственных. Что-то щемит в груди, когда старший Хайтани, восторженно размахивая руками, возвращается к разговору и продолжает делиться впечатлениями о сегодняшней драке, — по сути, её и дракой назвать тяжело: после того как главаря местной группировки увезла карета скорой помощи, никто не осмелился продолжить бой, смиренно признав вполне заслуженное поражение — глаза мальчишки горят, и его энтузиазм заразителен. Риндо заворожённо обводит взглядом каждый сантиметр чужого лица, с трудом отводя его от радужек, что исказили бездонные зрачки, расширенные то ли от предвкушения, то ли от полумрака, царящего в комнате. Он скользит по редким, но длинным светлым ресницам, обводит дугообразную линию бровей и медленно ползёт ниже, цепляет курносый нос, ложбинку, а после останавливается на губах — какие же у Рана, чёрт возьми, красивые губы, алые. С каждым новым словом они с шумом отлипают друг от друга, причмокивают, когда их владелец задумчиво смотрит в потолок, подбирая слова. Кажется, живут отдельно от хозяина — манят. В самой середине нижней губы виднеется едва заметная трещинка. Очаровательная, как и сам Ран. Ранее неизвестное чувство клокочет и щекочет гортань, поэтому юнец негромко кашляет, смущённо краснеет, слыша, как замолк его старший брат. Видимо, столь бурный интерес не остался незамеченным, и младший Хайтани невольно стыдится, отводит взгляд и пытается привести себя в чувство. Что же такое? Возможно, он всё ещё возбуждён после событий минувшего дня, возможно, устал, а может, всё сразу. Он неуклюже вскидывает голову, возвращая центр внимания на героя сегодняшнего вечера. Ран улыбается самыми уголками губ. Так, как умеет только он: ласково и сладко. — Ты в порядке? — спрашивает старший Хайтани, даже не пытаясь сдержать смешок, что слетает с его уст пулемётной очередью. Риндо невольно фыркает. В яблочко, — красный как помидор. Ты вообще меня слушаешь? Отрок отворачивается снова от внимательного взгляда супротив и потирает горячие щёки, словно это может помочь убрать предательский румянец. Риндо сам не понимает, что именно его так подбило, но бабочки в животе уже царапают тонкими крылышками лёгкие, ему кажется, что вот-вот они заполнят его изнутри. Младший беспрекословной любви к своему брату не отрицает, но в этот раз она выходит ему боком и разворачивается на сто восемьдесят градусов, являя совершенно новую грань столь неоднозначного, но в их ситуации уж больно примитивного и естественного чувства. Риндо корит себя лишь за одну мысль, что вот-вот был готов поцеловать Рана. Слизать с крошечной ранки капельку крови, ощутить, какая она на вкус. Солоноватая? Баста. Впервые младший Хайтани робеет от одной лишь мысли об их неразрушимой связи. Казалось бы, куда ещё ближе, ведь Риндо знает Рана как облупленного, сам же Ран, возможно, читает Риндо даже более умело, чем он сам. Однако пазл всё равно не складывается, и младший Хайтани самолично не даёт ему встать на своё место. Пожёвывает губу, не находя, что ответить своему старшему брату. — Ты что, пялился на меня? — Ран подаётся чуть вперёд, заглядывает в глаза Риндо, но тот упрямо отворачивается, скрещивая руки на груди, — надо же! Малыш Рин-Рин вырос! — он щёлкает по самому кончику носа младшего брата, получая в ответ недовольное мычание и несильный шлепок по руке. — Я не… Мы можем просто сменить тему? — младший Хайтани недовольно косится на старшего, подмечая, как тот, словно ничего серьёзного не случилось, продолжает улыбаться. Измывается, точно измывается! — Впервые вижу, чтоб у человека краснели уши, — Риндо наконец-то смотрит глаза в глаза, глупо ощупывает мочки и тщетно старается скрыть ушки за своими волосами. Ран негромко прыскает, — Рин, — юнец ощущает прикосновение к своему подбородку, а после его мягко, но вполне настойчиво заставляют поднять голову, а вместе с ней и взгляд на говорящего, — я знаю тебя слишком хорошо. Ты что-то хочешь мне сказать? Риндо вздыхает и поджимает губы, смешливо хмурится — делает всё, чтобы всем своим видом показать, насколько не прав его старший брат. — Тебе показалось, — Ран усмехается на заявление оппонента, скользит пальчиком по чужой челюсти и укладывает голову брата на свою мягкую ладонь, оглаживает и точно задумчиво наблюдает за своими телодвижениями. Как в детстве, когда капризного белобрысого непоседу приходилось успокаивать всеми доступными методами. Старший Хайтани совсем не смыслил в воспитании; отходя от обычного поведения родителей, не прибегал к ругани и крикам — обнимал, укладывая голову младшего на грудь, и гладил по макушке. Так, словно поощрял выходки своего брата. Когда-то так поступала и их собственная мать, но это было в самом глубоком детстве, и Ран очень смутно помнил те времена, пока её не захлестнула с головой работа, а забота о детях не отошла на самый последний план. У Риндо не было никого, кроме старшего брата, и второй слишком рано для себя осознал эту простую истину. Ответственно; он воспитал себе союзника, отдушину, любовь, светлую и непорочную. Так, что маленький кроха души не чаял в Ране, бегал за ним хвостиком и соглашался на любые авантюры, лез из кожи вон, чтобы показать старшему брату то, как сильно «Рин-Рин» восхищается каждым его поступком, им самим. Никакой семейный ужин, никакой дорогой подарок не мог и не может сравниться с тем, что дал ему Ран. Но Риндо слишком юн, чтобы понять это, слишком горд, чтобы признать, но всё равно невольно тает от ласки со стороны брата. Млеет и позволяет себе выдохнуть, прикрывает веки, а после вновь распахивает их и смотрит на Рана. На дне его зрачков мерцают отголоски вины. Рин-Рин виноват, как минимум, потому что соврал. Однако старший не меняет выражения лица, даже если прекрасно понимает, что ему недоговаривают. — Я просто… устал. — Устал? — Ран сводит брови к переносице, дёргает рукой, намереваясь отпустить младшего брата, но Риндо перехватывает чужое запястье и возвращает на место. Неловко тупит взор, совершенно не владеет языком собственного тела, — достать твоё постельное бельё? — Нет, останься, — мимические мышцы лица отрока не успевают обрисовать какую-либо эмоцию, так как даже для самого Риндо сказанное вырывается слишком неожиданно. Он, чувствуя, что к щекам вновь приливает кровь, утыкается носом в грудь старшего брата. Прячется, и вся усталость, томившаяся внутри, обрушивается на мальца тягучей негой. Ран смеётся негромко, пальцы запускает в непослушные локоны Риндо и перебирает каждый. — Ты слышал, что я тебе сказал? — Что ты гордишься нами? — бурчит младший Хайтани, обдавая горячим дыханием чужую яремную впадину. Ран на его заявление лишь качает головой. — Что я горжусь тобой, Рин-Рин, — чужие губы практически невесомо касаются макушки Риндо. Он поднимает взгляд на старшего брата, в очередной раз встречаясь с его лиловыми глазами. Моргает пару раз на манер растерянности, но сам не знает точно, что испытывает в данный момент. — Я ничего не сделал, — хочет добавить, что всё случившееся с ними — это всецело заслуга старшего, но прикусывает язык. Ран цыкает и снова щёлкает младшего брата, но уже по вспотевшему лбу. Несильно, так, чтобы тот наконец обратил на него своё внимание и вник в смысл сказанных слов. В этот раз старший Хайтани не смыкает губы, словно нарочно оставляет их приоткрытыми, слегка обнажая ряд ровных зубов. Хочет сказать что-то в ответ, но слишком скрупулёзно выбирает тон. Его горячее дыхание опаляет нежную кожу щёк, и Риндо тонет. Хочет затеряться в этом жаре и спалить дотла непристойные мысли. «Ничего не сделал», эта фраза крутится на повторе в подсознании заевшим компактным диском. Младший Хайтани хмурится по привычке, ослабевает хватку вокруг чужой талии и подаётся назад. Ран смотрит на него голодно, так, словно видит в первый раз. Выпытывает. Риндо хочется прочитать его мысли, заглушить свои, чтобы старший брат его не опередил. Он устал, да, ему надо проспаться, тогда всё пройдёт. Пройдёт, однако скрывать что-то под испепеляющим взглядом лиловых глаз просто невозможно. Отрок отводит взгляд, мнётся, а после неуклюже чеканит себе под нос: — Кажется, я хотел тебя поцеловать, — исповедь. Риндо неосознанно напрягается, сутулит спину и не находит в себе силы лицезреть реакцию брата. Он знает, что Ран его не осудит, знает, что не отвернётся, однако боится услышать робкое: «Это всё подростковое», как обычно твердит их мама. В глубине души Риндо надеется, что это и правда пройдёт, улетучится без следа, как некое подобие Эдипова комплекса, но вновь и вновь ловит себя на отдалённом страхе, что его отвергнут. Младший Хайтани глушит в себе воспоминания о предыдущих разах, когда он смотрел на старшего брата «не так», когда искренне желал оказаться ближе, и без того находясь в самых крепких и тёплых объятиях. Всё казалось таким… привычным? Таким уместным, если не искать этому чувству разумное и такое простое объяснение. Потому что инцест — это плохо. Нельзя любить своего родственника так же, как делают это обычные люди. И вообще, у него много дурных последствий — абсолютное большинство. От кровосмешения рождаются больные дети, например. Стоп, причём здесь это? Риндо смеётся со своего же хода мыслей и продолжает уже более уверенно — или, что более вероятно, эту самую уверенность вселяюще: — Наверное, я просто стукнулся головой, — он поднимает взгляд на старшего брата. Глаза супротив смотрят в ответ нечитаемым взглядом, и что-то скулит в душе. Риндо спешит оправдаться, — да, так и есть. Но не успевает подвести мысль к логическому завершению. Чужая рука кончиками пальцев касается губ, призывая младшего замолчать — Ран не произносит и слова, думает о своём и смакует мысли на языке. Морщится даже, на что Риндо неловко вздыхает, и воздух из лёгких высвобождается шуршащей судорогой. Он с придыханием ждёт ответа, как провинившийся школьник на ковре у директора. Да, он точно стукнулся головой. Может, поэтому щёки так горят, а мир пляшет перед глазами в суетливом воздаянии почестей декадансу. — Милый Рин-Рин, — старший Хайтани заходит издалека, чуть ли не шепчет, словно боится спугнуть нахохлившегося воробушка напротив, — зачем тебе это? — вопрос застаёт Риндо врасплох, и он невольно вздрагивает, словно готовится обороняться. Ногти сильнее впиваются в мягкую кожу ладошек, оставляя на них небольшие царапины-полумесяцы. Как Ран вообще может спросить такое у него? У того, кто в нём души не чает. Да, возможно, возжелать родного брата — это слишком, однако столь явственное, но в то же время непонятное чувство не оставляет и шанса усомниться в его искренности. Риндо хмурится, норовит сбросить голову с чужой ладони, но старший брат его опережает, — ты ещё найдёшь того, кому подаришь свой первый поцелуй. — Но мне никто не нужен! — парирует младший Хайтани. Наверняка со стороны его вихлявые возмущения выглядят забавно, но в тот момент Риндо чувствует себя по-настоящему взрослым в своих решениях, — я хочу поцеловать человека, который меня любит. По-взрослому, по-настоящему! А ты… А ты сидишь такой блаженный, я… — он крякает что-то неразборчивое в тщетной попытке подобрать слова, но с каждой новой думой они предстают во всё более страшном обличии для самого Риндо. Что он вообще несёт, и почему Ран так внимательно его слушает? — Скорее всего, мама была права. «Это всё подростковое». — Вот как. Ты знаешь, что вообще говорят о первых поцелуях? — О них сожалеют? — отрок виновато тупит взгляд. Язык — его самый настоящий враг. — Нет же, — старший Хайтани ухмыляется с присущей ему ленцой и давит большим пальцем на красную щеку младшего брата. Тот безвольно размыкает губы от такой махинации и тут же чувствует жар палящего дыхания на подрагивающем подбородке, — их не забывают. А после из-под ног уходит земля, и Риндо уверен, если бы он стоял, то точно свалился бы замертво. Лёгкий поцелуй холодит разгорячённую кожу, это простое касание губ, но младший Хайтани трепещет, ёжится, когда мурашки пробегают по затылку, и замирает, не в силах сомкнуть тяжёлые веки. Смотрит перед собой, на то, как Ран, прикрыв глаза, ласкает его нижнюю губу, склоняет голову набок, не чувствуя сопротивления и углубляя поцелуй. Его ресницы подрагивают, и Риндо готов поклясться, что слышит собственное сердцебиение, удивляется ненароком, как старший брат не уподобляется чужому смятению и цепляется длинными пальцами за загривок. Тянет, беря инициативу в свои руки, и юнец мычит. Нет, стонет. Протяжно, приводя себя в чувства. Неуклюже двигается в такт и чуть прикусывают губу старшего брата, подаётся вперёд, пока их языки сплетаются в страстном танго. Риндо совершенно не умеет целоваться и действует по наитию. От переполняющих его чувств спирает дыхание, он как никогда нуждается в целительном вдохе, и Ран даёт ему такую возможность — отстраняется. Ниточка слюны тянется тонкой паутинкой между их губами, а лиловые глаза заботливо смотрят в такие же, наивные и растерянные. Им не требуются слова, и братья какое-то время просто смотрят друг на друга, но тишина их совершенно не угнетает. Младший Хайтани коротко выдыхает, криво улыбается и чудом сдерживает фейерверки, что, кажется, вот-вот взорвутся и искрами вылетят из ушей. Да, вы правы — это неправильно. Аморально, грязно… Но Риндо впервые ощущает, как что-то тёплое переполняет бронхи и греет изнутри. Возможно, в нём начинает искриться жизнь. Она рвётся прочь из клетки рёбер, заводит сердце, что заходится в бешеном ритме, и Риндо удивляется, как он всё ещё остаётся жив. Старший Хайтани доволен реакцией младшего — это очевидно. Кошачий прищур осоловелых глаз режет без ножа; юнец проводит дрожащими пальцами по чужому предплечью, вцепляется в бицепс, как за спасательный круг. Сжимает сильнее, словно не верит, что всё происходит с ним на самом деле. Ран в ответ поглаживает шею младшего брата, ведёт по ключице и упирается во встревоженно вздымающуюся грудь. Давит, тем самым отталкивается, падая в плен подушек и одеял. Риндо следит за каждым его движением заворожённо, разглядывает, как супрематическую картину. Губы едва ли сушат остатки слюны, и он проводит по ним большим пальцем — снова не верит. — Я тебе нравлюсь? — голос чужой вырывает мальчишку из ступора. Он выдыхает неслышимо. Смотрит с минуту на старшего брата, на то, как тот, опершись на руку, блуждает глазами по стану напротив. Аристократично бледная кожа едва ли не сливается с белоснежным постельным бельём, и лишь глаза его цвета молодого иван-чая выделяются на фоне пышной лилейности. Риндо совсем не обязательно отвечать на поставленный вопрос, и он позволяет себе помолчать ещё какое-то время. Мимолётная слабость, ведь, кто бы что ни говорил, перед родным братом младший чертовски безволен. Кивает болванчиком на капоте и закусывает чуть дрожащую губу. Старший Хайтани ведёт головой в ответ и ложится на пуховую подушку. Аккуратные музыкальные пальцы ловко подцепляют резинку, распускают любимые косы, и длинные золотые волосы тотчас рассыпаются по блестящей шелковой ткани. — Ты знаешь ответ. За окном темнеет, и Токио погружается во тьму. Вероятно, где-то сейчас происходят драки, где-то на улицах дежурят проститутки, и где-то один религиозный фанатик замаливает, самонадеянно перекладывая на себя всю ответственность за человеческий род, людские грехи. Сезон цветения сакуры, та сбрасывает с себя розовые цветы, колышется на ветру и шуршит под самыми окнами. Её лепесточки разносятся по крупному городу, кружат, огибают все криминальные районы столицы, но разве есть им дело до того, где предаться серому асфальту? Токио безбожен. Немой свидетель Иеговы глядит на братьев через окно, бормочет сотней разных голосов, а Риндо смотрит на старшего напугано, в повисшем между ними молчании находит особенный смысл. Лёгкие пижамные штаны спускаются к лодыжкам — его брат прекрасен в лунном свете, и даже тёплый ток настольной лампы не перекрывает голубоватое свечение. Безмолвный и трепещущий ужас читается в самой глубине зрачков, но младшему Хайтани слишком интересно — отрок касается его рукой сначала несмело, но с каждым движением собственных пальцев становится увереннее. Берёт в руки, и поначалу он ему кажется холодным. В голове крутится один скупой вопрос: а стоит ли? Однако аккомпанемент сладких вдохов над собой не даёт фору сомнениям. Риндо склоняет голову, щекочет собственными волосами шею и проводит языком по чувствительной коже, кончиком его вырисовывает вектор каждой венки. Он профан, то и дело случайно цепляется зубами за горячую плоть, но даже лёгкое невежество не кажется ему чем-то неправильным. Нежные, будто учтивые пальцы ласково и одобрительно оглаживают шею Риндо, направляют, и младший Хайтани всем своим нутром ощущает, как во рту не остаётся свободного места. Ритм неровен, странен, однако отрок отдаст всё на свете, чтобы вновь и вновь лицезреть, как чужая молочная шея оголяется под весом головы, как Ран выдыхает через нос дольше положенного. Это что-то большее, чем секс. Большее, чем оральные ласки. Внутри мельтешат придатки восторга от чуть солоноватого привкуса, обжигающего язык. Слюну держать во рту слишком сложно, поэтому та с подбородка стекает в омерзительной манере, когда Риндо язык высовывает, точно пёс. Удовольствие цепкое, острое, как и его взгляд, как и его зубы; младший соврёт, если скажет, что ничего не чувствует. Вкус чужой смазки отдалённой сладостью остаётся во рту, и юнец стонет несдержанно, когда головка давит на самый корень языка. — Прекрасный, — тихо шепчет старший Хайтани, и Риндо высвобождает его из плена собственных зубов. Ветка трухлявого дерева стучит о поверхность окна, а юнец глохнет от стука собственного сердца. Кажется, он готов взлететь аккурат в космические дали, но чужая рука цепляет его шею, вторая тянет за ворот разношенной водолазки на себя, и они оба стремглав падают в непроглядную неизвестность.

***

Чужая боль в разы приятнее собственной. Это философия, катарсис, то, что заставляет чувствовать себя живым, проникающее и обволакивающее. Верный и превредный спутник, что колючками в тело впивается, скальпом под кожей крутится. Риндо понял это слишком рано, ещё тогда, когда в подкорку закладываются первостепенные принципы. Коли гниль плесенью пропитала душу, её остаётся утилизировать, запаковать потуже и сжечь на бесхозной свалке. Такие, как он, не знают меры и границ, для них не существуют моральные устои, ни о какой нравственности и речи не идёт. Это нездоровый эгоизм и помешательство на агонии, беспрецедентное следование за внутренним голосом, что томным шёпотом призывает убивать, резать, ломать, казалось бы, самые крепкие кости. Это акт мести за вседозволенность. Он точно сошёл с ума, младший Хайтани чувствует это каждой клеточкой воспалённого сознания — безумие пробирается глубже, вместе с собой неся свободу, о которой не принято говорить вслух. За скупостью слов и эмоций скрывается самый настоящий садист, несущий это клеймо с непозволительным достоинством. Такова настоящая натура Риндо Хайтани. И бремя это он делит вместе со своим родным братом уже который год. Если у боли было бы имя нарицательное, оно бы носило имя Рана, величественного и статного вестника апокалипсиса, и не сразу скажешь, одного ли риндового. Это бесконечное восхищение в изгибах стройного стана, азарт во множестве бликов бездонных фиалковых глаз. Ран — язык Риндо, его продолжение и вершитель правосудия. Фатальность. Младший Хайтани никогда не признаёт своё несовершенство, но перед братом он чертовски слаб. Бросается в ноги противнику, сжимая бёдра и укладывая оного на лопатки — с виду увалень, однако на деле самая обыкновенная заблудшая душа с множеством уязвимых мест. Риндо знает каждое, цепляется за жилистую икру, приподнимает дрожащую конечность над землёй и тянет сладко-сладко, предвкушает: — Перело-о-ом, — и локоть рваным, резким движением проминает сустав, кожей тонкой чувствуя все изгибы хрупкой коленной чашечки. Он выигрывает время. Противник сдавленно вскрикивает под натиском младшего Хайтани, звук, предвещающий финал своеобразной трагикомедии. Риндо довольно мычит, наслаждаясь результатом выполненной работы, пальцами травму чужую ощупывает, подушечкой каждой порождает очередную арию стонов. Воистину пленяющий звук. Позади слышатся мерные шаги, и лёгкий жар щекочет спину младшего. Он позволяет брату стать финальным звеном, верхушкой агонистической цепочки с чётко сложёнными звеньями. — Засыпай. И руки сильнее цепляются за изувеченные ноги непригодного, а мелкая дрожь пронзает каждую мышцу. Наивные влюблённые вырывают лепестки у ромашек из интереса, садисты же — из удовольствия. Как жаль, что братья Хайтани жгут соцветия без всякого отблеска сожалений. Ромашковыми трупами сотканы белоснежные перчатки Рана, на них удивительно уместно смотрятся алые брызги крови. Одуванчиковым пухом вымещена их личная дорожка в ад. Старший Хайтани само цветочное совершенство, Риндо озлобленно скалится, заслышав звук глухого удара. Увалень отключается мгновенно, запрокинув голову набок. Из рассечённого лба брызжет алая артериальная кровь — он всего лишь в обмороке. Ран грациозно протягивает руку, позволяет себе улыбнуться всё так же ласково и сладко, принимая чужую ладонь и помогая подняться. А Риндо, брезгливо сплюнув себе под ноги, бесцеремонно топчет росточек одуванчика, пробившегося через трещины на асфальте и разводы густой крови.