Грязь, в которой могут расти наши корни

Дело не в том, что Перплд намеревался оказаться в доме Панза, стоя у подножия его башни и глядя на хорошо освещенные окна. Просто, ну, он был поблизости. Он находился всего в нескольких минутах ходьбы от Главной Тропы, от НЛО, на строительство которого Перплд потратил так много времени. (Сейчас это всего лишь несколько случайных опаленных блоков в небе. Недели работы пропали. Это глупо, но каждый раз, когда он думает об этом, еще несколько игл вонзаются ему в сердце.) (Это было его наследием, сказал Квакити. Это не имеет значения. Перплду не нужно наследство.) (Верно?) Дело не в том, что он собирается постучать, просто он поднимает руку, не задумываясь, потому что делал это уже много раз. В конце концов, они семья, эти двое — получают работу, чтобы поддерживать друг друга, спят бок о бок в тесных бункерах, расходятся сами по себе, но все еще имеют ту ниточку, которая связывает их вместе. Перплд постоянно звал его, чтобы обменяться работой или историями, или приставал к нему с просьбами о новых вещах. Он перестал приходить, когда лианы добрались до Панза. Потому что их глаза были красными, а его голос был пустым, и ничто из этого не казалось правильным. Потому что работа в Эггпайр была просто работой, пока Панз не потерял себя в этом, и Перплд знал, что может пойти тем же путем. Дело в том, что они выросли рядом. Братья (хотя и только пополам, поскольку мать трижды выходила замуж по несчастью) и защитники, Панз, один из немногих людей, если не единственный человек, с которым Перплд мог чувствовать себя в безопасности. Но эта близость кажется удаленной за несколькими слоями кроваво-красного стекла, и Перплд задается вопросом, должен ли он вообще быть здесь. Он просто бродил по знакомому пути, твердо говорит он себе. Это не имеет ничего общего с растущей болью в его сердце, жгучим гневом в животе и недоверием в голове. Это не так. А потом дверь открывается, и Перплд ненадолго замирает. Потому что Панз стоит там, брови нахмурены, и его глаза не такие ярко-красные, с вьющимися завитками, просачивающимися из глазниц. Вместо этого они фиолетовые, как нечеловеческие глаза самого Перплда. (Смесь. Красный цвет Яйца — увядающий? — и ледяная синева Панза.) Потому что Панз смотрит на него с беспокойством, и на секунду Перплду кажется, что он снова видит своего брата. — Привет, — говорит он, стараясь говорить непринужденно и понимая, что попадает куда-то не туда. Стресс добрался до него, и он все еще в этом дурацком гребаном костюме с банкета, на котором Панз и близко не был, он не знает, что сделал Перплд- Он прочищает горло, проводит рукой по волосам, чтобы подавить желание потрогать меч на бедре. — Могу я войти? — Да, конечно, — тихо отвечает Панз и отступает в сторону от дверного проема. Перплд входит, медленно и размеренно, и костяшки его пальцев трещат от того, как сильно он сжимает руку, которой держит меч. Он слышит, как закрывается дверь, слышит шаги Панза за спиной и снова оборачивается. Неестественные глаза Панза задерживаются на нем (потому что это неестественно, это не глаза его брата), и проходит долгое время, прежде чем они снова заговаривают. — Ты голоден? Перплд делает паузу, обдумывая это. Он не знает, когда в последний раз ел пищу между… всем, что произошло за последний день. Он отсутствовал дольше — намного дольше, иногда продуктов не хватало, и этого требовала необходимость, — но он мог бы что-нибудь съесть. — Я мог бы поесть, — их диалог друг с другом неестественный, неловкий. Как восстановить связь с кем-то, кого вы потеряли из-за паразита и хорошей работы? (Как он расскажет Панзу, что с ним случилось?) (Простой ответ: он не может. Непростой по-прежнему остается таким, но погружается во множество проблем, которые Перплду просто придется подавлять, если он хочет оставаться функциональным.) Панз кивает, и Перплд следует за ним вверх по длинным лестничным пролетам в импровизированную кухню, которую он оборудовал. Печи, коптильни, плита и сундук с едой — в настоящее время Панз проводит в своей башне больше времени, чем где-либо еще. Перплд не может сказать, что винит их. Он снимает пиджак, небрежно бросает его на стул у стола в углу. Не имеет значения, если он будет испорчен. Перплд больше никогда не захочет носить эту чертову вещь. Панз снова смотрит на него. Он знает, что его действия резкие, жесткие и жестокие, и все еще подпитываются негодованием под его кожей. Там просто- там так много всего. (Как Квакити думал, что у него есть какое-то право- как он думал, что он был прав?) (Перплд знал, что это опасная работа, с того момента, как взялся за нее. Может быть, ему следовало уйти, когда появился ТНТ. Может быть, ему следовало выпрыгнуть из воды, когда он знал, что она кипит.) (Он этого не сделал. Так что теперь он здесь.) Одна из рук Панза накрывает его собственную. Перплд вздрагивает, прежде чем успевает что-то с собой поделать, инстинктивно хватаясь за оружие или переходя к обороне. Семнадцать лет — это слишком рано, чтобы жить с таким инстинктом, но он был таким с десяти лет. Так что на самом деле это не может иметь большого значения. Но Панз просто протягивает ему моркови. — Ты можешь их нарезать? Мы вполне можем съесть что-нибудь приличное. (У него хватает такта не комментировать нервозность Перплда. Они оба уже привыкли к этому.) Он кивает, беря моркови и нож из буфета. Он владеет им как оружием, а не как инструментом, но годы практики в этом деле не отменяют. В любом случае, он все еще может отлично нарезать моркови. Он наблюдает, несколько отстраненно, как Панз достает разные продукты. Сдвигает картошку, чтобы он нарезал, кладет грибы в кастрюлю с водой и достает две миски. Достает тушку вареного кролика — никогда сырого, кроличью лихорадку переносить невыносимо, это еще одна вещь, которую они вдвоем узнали на собственном горьком опыте, — и начинает разделывать ее на куски. Значит, у них будет рагу из кролика. Трудно получить все кусочки и побаловать себя едой. Это то, на что они не смогли бы сэкономить в прежние времена. Приятно иметь это сейчас. Иметь для этого время, навыки и деньги. — Как жизнь? — спрашивает Панз, почти теряясь среди стука ножей по дереву. Перплд немного моргает, и ему кажется, что он слышит что-то вроде ты в порядке, но эти двое не задают таких глупых вопросов. Они не слишком разбираются в заботе. Перплд заканчивает резать моркови, пожимает плечами. — Все… все было хорошо, я думаю. (Он помнит недели исследований, время, проведенное в одиночестве, когда он практиковал свои собственные навыки и охотился на все, что хотел, и добывал в течение нескольких дней. Одинокий, но уже привыкший к одиночеству.) (Он помнит, как пришел к своей башне и обнаружил, что Квакити наполнил ее ТНТ. Он увидел новую, полную амбиций землю, от вида которой ему стало не по себе, потому что она кишела коррупцией. Перплду не привыкать к жадности, но это показалось странным даже ему. Он помнит, как заключил сделку, чтобы избавиться от лиан, чтобы получить свои деньги. Чтобы вернуть своего брата, прошептала маленькая часть его. Хотел. Он проигнорировал это, появился и ударил Эггпайра в спину. Очевидно, Панз не знает.) (Он помнит, что ничего не подозревал, пока не услышал щелчок-бум, пока не увидел, как единственное хорошее, что он сделал на сервере, разлетелось вдребезги.) (Единственная его часть. Его единственный проект, единственное, на что он тратил время. Он ненавидит соглашаться с тем, что говорит Квакити, но это единственное конкретное доказательство того, что он когда-либо был там.) (Единственное, что принадлежало ему.) Это причиняет боль, как обжигающие огнем зажимы вокруг его ребер, знание того, что его можно так использовать. Что люди захотят использовать его таким образом. И это не- Дело не в том, что он хочет причинить себе вред. Просто он запутался в своей голове, и его руки трясутся, а пространство за глазами горит. Просто его дрожащие пальцы соскальзывают, и нож падает в сторону, а разделочная доска пропитывается красной кровью вместе с морковным соком. Он поднимает руку и смотрит, как струйка крови стекает по его большому пальцу из случайного пореза. Он оцепенел. У него болят виски. — Перплд? — он слышит, как Панз говорит, как будто издалека. Резче, более озабоченно. (Озабоченно, верно? Дело не только в том, что он хочет вернуть своего брата?) (Потому что он это делает, вот почему он пришел сюда, под всем этим. Потому что он только что потерял что-то, что имело для него значение на глупую сумму больше, чем следовало бы. Потому что это причиняет боль, и он хочет, чтобы кто-то понял, даже если он не может рассказать им, что произошло. Потому что он ненавидит Квакити за то, что он так его использует.) (Он ненавидит, когда его используют. Он не хочет, чтобы это повторилось снова. Ему не нужно, чтобы его собственная гордость была ущемлена больше, чем люди уже сделали.) У него щиплет глаза, так сильно. — У меня болит голова, — говорит он, слова выходят как надтреснутый и тихий писк. Его голос звучит хрипло, ржаво. Он слишком много кричал раньше, когда наконец скрылся из виду и позволил шоку и гневу взять верх. У него болит голова. У него болит грудь. Он крепко сжимает большой палец в кулаке и смутно осознает, что начал плакать. Раздается стук чего-то, ударяющегося о дерево, и шорох ткани, а затем руки Панза обнимают его. И Перплд замирает, потому что он не может вспомнить, когда в последний раз Панз обнимал его, или когда в последний раз кто-то из них позволял кому-то прикасаться к себе. В последний раз Перплд позволял кому-то даже приблизиться к себе. Панз по-прежнему чувствует себя как дома. Он все еще держит его рядом, худой и сильный, с многочасовыми тренировками наемников, в надежных объятиях. В объятиях брата, который сражался за него все это время, пока что-то не похитило его разум, и даже тогда он все еще здесь. Все еще пахнет потом, пыльцой из его цветника и порохом. Точно так, как он помнит. Перплд обнимает Панза за плечи, прижимается сильнее, чем следовало бы. Возможно, он испачкал кровью толстовку Панза, но это не имеет значения. Он привык смывать кровь с одежды после плохих дел. Панз просто держит его. Панз просто позволяет ему дышать и проливать тихие слезы, пока жжение в его голове, наконец, немного не утихнет. (Он так долго скучал по этому. Скучал по любому ощущению компаса, указывающего ему путь домой. Скучал по знанию того, что такое дом.) (Это начало?) Он наконец отпускает, и Панз вытирает случайную слезу с его щеки. — Сильная головная боль, да? (Он не лезет не в свое дело, не издевается над ним. Не упрекает его за ужасную защиту, редкие слезы, не спрашивает ни о чем из этого. Он просто… принимает). (Перплд почти хочет поблагодарить их за это.) — Действительно сильная, — говорит он, наполовину смеясь, наполовину издавая протяжный болезненный всхлип. Он не часто показывает это. Просто это был… по меньшей мере, адский день. Один чертовски гребаный день. Панз позволяет ему сесть на один из стульев в столовой, пока заканчиваются остальные приготовления. Морковь и картофель кладут в кастрюлю, смывают кровь и оставляют тушиться. Немного хлеба нарезается блестящим ножом. Затем Панз уходит на минуту, чтобы запереть двери и проверить факелы, чтобы никто не проник внутрь, а когда он возвращается, Перплд тупо смотрит в окно на далекие остатки. Так далеко теперь. (Он не может поверить, что плакал из-за этого.) (Это не имеет права причинять столько боли, сколько причиняет.) — Мой… НЛО был… оскорблен. Он полностью исчез, — наконец говорит он, откусывая кусочек хлеба. Его живот все еще болит и каменеет, а лицо одеревенело от слез, но что-то изменилось. Что-то стало немного лучше. — Ты поможешь мне восстановить его? Может быть, это глупое предложение. Может быть, Панз отвернется и скажет «нет», может быть, Перплду не стоит делать предложение, стремиться к нормальности, когда ее нет. Может быть, Панз будет задавать вопросы, на которые Перплд не сможет ответить. Может быть, он выглядит слабым, прося чьей-либо помощи. Может быть, его постройка просто снова будет разрушена. Но рука Панза ложится ему на плечо, и он встречается взглядом с фиалковыми глазами, которые, кажется, с каждым взглядом становятся все более синими, и Панз одаривает его первой полуулыбкой, которую он видел за последнее время. — Да, без проблем. Но сначала поешь немного. Ты не сможешь ничего построить, если умрешь. Он не говорит ты в порядке. Он не говорит я люблю тебя. Но Перплд сжимает его руку в ответ, и он это видит. Он слышит это, он знает это. Панзу все еще не все равно. (Они наконец-то возвращаются домой.)