Глицин, кипяток и слезы - ты стираешь собственные грезы

Следовать зову своего сердце – не грех (Салли Фейс)

Чемодан с глухим стуком приземлился на асфальт. Я следом. Каркас чемодана заскрипел под моим весом и прогнулся. Я закрыл лицо руками и попытался совладать с собственными эмоциями. Чертова последняя смена в лагере. Не зря я так не хотел туда ехать. Наверное, даже не самое страшное, что буквально через несколько часов меня уже повезут на другой конец города в колонию для несовершеннолетних. Пугает меня лишь будущее, в котором я уже не смогу вернуться в этот гребанный лагерь и вновь встретиться с ним. Я выйду года через два, когда мне будет восемнадцать, когда я стану чертовым зэком, не представляющим, что мне делать дальше. Единственный путь торговать коксом или чем похуже. А идти на вожатские курсы мне даже пытаться нельзя. Где это видано, чтобы в лагерь к детям брали тех, кто сидел в тюрьме? Я потерял его навсегда, я оставил частичку себя в месте, куда ни за что не хотел ехать. Я убил собственную любовь, и искупить своего греха мне уже не удастся. И погода в тот день была какая-то не такая. Середина лета, должна стоять жара в оживленном Новосибирске. Но огромный город неожиданно онемел. Нельзя заметить на улицах людей, смеющихся детей и даже шума машин. Над домами нависли грозные душащие черные тучи, готовые в любой момент разразиться ливнем. Ветер трепал волосы и наклонял верхушки деревьев, извещая о приближающемся урагане. Погода буквально воспроизводила в жизнь мои внутренние ощущения. У меня словно вырвали жизненно важный орган, и теперь все тело кровоточит и ноет. Калитка моего ветхого дома заскрипела, но я не обратил на это внимание, продолжая душить в себе ураган чувств и стереть с лица эти чертовы непрошенные слезы, старался сосредоточить взгляд на джинсах и асфальте подо мной, лишь бы перестать думать и чувствовать. Я ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел, потому что все испортил. - Ты бы зашел домой, сумку собрал, а то Марк сказал копы вот-вот здесь будут, - сочувственно тихим голос произнесла Лерка, вставая рядом со мной. Я с трудом поднял к ней голову. Я знал, как трудна жизнь моей сестры с самого ее рождения, и я не смел жаловаться. Каким уродом я ни был, сестре всегда помогал и не показывал свои слабости и эмоции. Но сейчас… Думаю, она увидела слезы в моих глазах, столь редкое для меня явление, но сестра ничего не сказала. Лера запахнула посильнее кофту, ежась от холода, и одной рукой коснулась моего плеча. Я вздрогнул, но не скинул ее ладонь. Я чертовски ненавидел ласковых прикосновений и теплых касаний поддержки, но один человек, с которым не суждено мне больше встретиться, научил меня чувствовать и любить, поэтому я позволил сестре остаться в таком положении. - Что там произошло, Ром? – тихо спросила она. Я зажмурился, ощущая, что слезы вновь накатывают на глаза, но все же ответил, хотя язык предательски онемел. - Я посмел окунуться в эмоции, которые избегал всю жизнь. Я поплатился за это, Лера. Поплатился самым страшным образом. Теперь я настоящий наследник своего отца, надеюсь, колония выбьет из меня эту дурь. - Это не дурь, Ром, - отчаянно заявила Лера. – Ты такой, какой есть. - Мать дома? – резко перевел я тему, поднимаясь с прогнувшегося чемодана. Лерка даже отпрянула. Испугалась. Черт, меня испугалась родная сестра. Неужели мои приступы гнева были настолько отвратительны? - Она уже третьи сутки не появлялась. - Надеюсь, она сгинет и не вернется. Хотя я хотел, чтобы она видела минуты моего триумфа. Мне кажется, в нашей семье круто отправиться за решетку еще до восемнадцати. - Рома… - протянула сестра, не зная, что ответить на такое. – Ром, я буду тебе передачки присылать… - Не разрешат, Лерка, не разрешат, - покачал головой я, подхватывая чемодан. – Не волнуйся, колония наконец-то сделает из меня мужика. Я переступаю порог дома и на несколько секунд закрываю глаза. Воспоминания, еще ярко горящие во мне, бегут без передышки. У меня никогда не получится забыть эту историю. Хоть миллион лет пройдет я не сумею избавиться от пережитых в последнюю смену лагеря эмоций.