Терпение

      Травинки шуршат под ногами так тихо. Словно шепчутся между собой, рассказывая о боли, которую приходится переживать каждый раз, когда тяжёлые ноги живых каменных существ топчут цветочный покров. Следы их башмачков с подвёрнутыми язычками не видно в густом сплетении зелени, хотя они — есть.       И жизнь на мёртвой Земле тоже есть.       Жизнь найдёт способ пробиться через чёрствую корку почвы даже после падения шестого метеорита, она будет стараться жить, имея микроскопические шансы на успех… Но всё же — ничто не имеет такую же волю к жизни, как тянущиеся к солнцу тонкие зелёные стебельки растений. Некоторые настолько тонки, что сквозь них видно солнечные лучи, ласково пригревающие благодатную почву единственного островка на всей огромной, покрытой океаном планете. Островка протяжённостью всего тринадцать с половиной километров. Единственного клочка суши, что не поглотило беспощадное море.       Вот бы тоже иметь такую волю к жизни. Когда жизнь становится бесконечной, она словно теряет самое главное.       Жёлтые ресницы приподнялись, и на лице появилась не то печальная, не то радостная улыбка.       — Сегодня очень солнечно, Пад. — спустя время проговаривают её губы, не переставая улыбаться. Напротив — улыбка становится шире, эмоции — чётче, и голос словно твёрже становится. Да и сама обладательница голоса тверда — десять по шкале Мооса. Жёлтый алмаз, как-никак. Она склоняется над сколоченным ящиком и самоцветом, что лежит внутри, так низко, что её собственные, сияющие жизнерадостным жёлтым волосы переплетаются с рыже-красными кудрями второго камня. Глаза её молчаливой собеседницы прикрыты, словно та прилегла, да задремала ненароком — вот-вот проснётся, поднимет огненно-красные реснички и улыбнётся в ответ, произнеся что-то своим особенным, отличным от других самоцветов голосом.       Её зовут Падпараджа, и в груди её красуются дыры, отверстия, с которыми та родилась. Пока они пусты — Пад не может ни шевелиться, ни говорить, она просто засыпает, если так вообще можно сказать о её состоянии. Но стоит подобрать правильную комбинацию камней, и…       — Желли, ты не могла бы…       — Ах, да, конечно! — Желталмаз отодвигается чуть дальше от Падпараджи, чтобы пропустить врача поближе. Рутил приседает рядом, раскладывая разноцветные вырезки камней по полу, подоконнику, на краю ящика… Это похоже на магию — волшебство оживления. Шаг за шагом, пустоты в теле Падпараджи заполняют сияющие каменные вырезки, ослепительно блещущие на солнце. Если Пад проснётся сегодня, она будет рада увидеть эти лучи — ведь в тёмном, тесном ящике так одиноко и холодно…       Мгновение. Если бы Желталмаз умела дышать, она бы задержала дыхание, боясь пошевелиться и спугнуть волшебный миг этим неосторожным движением.       — М-х-м… — раздаётся из уст рыжеволосой. Она шевелит головой, медля и словно не желая открывать глаза. Но наконец, усталые ресницы приподнимаются, встретившись с двумя взглядами тех, кто провёл очередную операцию по её «оживлению».       — Пад! — прерывает тишину Желталмаз, совсем позабыв о сдержанности, и на радостях заваливается в ящик, обнимая сонную подругу и звонко смеясь. В её блестящих волосах так мягко и уютно… Рутил же с удовлетворённой улыбкой привстаёт с ящика, хотя взгляд её остаётся всё таким же утомлённым и задумчивым.       Пока Падпаражда и Рутил в который раз выясняли, сколько попыток оживления пришлось провести над спящей красавицей, Желталмаз прижималась к ноге Пад, как ребёнок, боящийся потерять маму. Она и правда опасалась, что стоит отпустить подругу, как та провалится в сон. Голос её журчал, как бегущая по камням вода, и Желли всё никак не могла наслушаться — ведь если Пад уснёт вновь, придётся ждать ещё пару веков до её нового пробуждения. Внезапно голос замолкает, и Желли понимает, что они остались только вдвоём.       На солнечном свету переливы чужой шевелюры ослепляли глаза. Желталмаз сощурилась, услышав едва насмешливое и такое знакомое:       — Скучала?       — Очень! — Желталмаз снова бросилась обнимать подругу, не то хихикая, не то хныча. — Я так надеялась, что ты очнёшься именно сегодня! Ты только посмотри, какая чудесная погода стоит!       Она отодвинулась от Пад, пытаясь вылезти из ящика и протянув той руку — таким образом предлагая наконец подняться и пройтись рядом со школой. Её молчаливое приглашение было встречено уверенным рукопожатием и подъёмом из плена тесной коробки. Казалось, в этот момент обе вздохнули свободно.       Прогуливаясь по травке, слушая её однотонный шорох, шум ветра, наблюдая за облаками, которые плыли по небу, меняя форму и превращаясь то в одни предметы, то в другие — наверное, это единственное времяпровождение, которое напоминало Желли о ценности жизни и том, как важно уметь ждать. Ради такого и подождать пару веков не жалко. Поколения трав сменяют друг друга, самоцветы рождаются, самоцветы разбиваются, а Желталмаз ждёт, когда чудо пробуждения произойдёт в следующий раз. Просто чтобы пройтись по травке, слушая голос Пад, наблюдая за её хитрым и мудрым взглядом — который, к слову, никак не вяжется с тем, что она постоянно спит. Иногда даже кажется, будто Падпараджа и не спит вовсе, а просто не может двигаться, пока у неё нет «батареек» для этого. Может, она даже слышит, как расстроенно хрустит шея Рутил, когда очередная комбинация камней внутри тела подопытной не срабатывает должным образом и та недовольно вертит своей головой. Может, она чувствует вибрацию от тяжёлых плотных шагов Желли, когда та прибегает в очередной раз посидеть на краю деревянной, похожей на гроб коробки и рассказать, какое замечательное сегодня солнышко, какая разноцветная бабочка пролетела мимо, и какое шумное было море.       Желталмаз любит Пад. Как подругу, единственную, что так же странно ценит жизнь, как и она сама. Оба самоцвета похожи, хотя они такие разные: если одна видит этот мир каждый день в течение уже более четырёх тысяч лет, то другой лишь остаётся слушать её восторженные рассказы о том, что довелось пропустить за эти века. Одной надоело жить, другая жить не успевает. Одна — имеет целью лишь дождаться очередного дня, когда подруга проснётся. Другая — не верит, что проснулась опять, и что врач не бросил попытки собрать её и дать ей ещё немного времени на существование.       В ответ на любую фразу Пад грустно улыбается, хотя знает — это не нужно, такая же бесконечная тоска и печаль живёт в её солнечной на первый взгляд подруге. Они выражают одинаковые эмоции различными способами, и это было бы достаточно странно, если бы не взаимопонимание между ними — вплоть до полуслова.       Самоцветы обошли вдоль берега почти половину острова, когда солнце, следуя за ними по пятам, устало катиться по небу и начало опускаться за горизонт. Цветы тянулись к последним лучам, умоляя светило не закатываться так быстро, не покидать их — так молча молила об этом Падпараджу Желталмаз, хотя вслух не произнесла ни слова. Первой на траву опустилась Пад. Следом за ней — её подруга. Смешно спущенный с ноги Падпараджи чулок от этого движения съехал ещё ниже, но та не стала его поправлять — вечно взъерошенные кудри и расстёгнутая рубашка всё равно дополняют образ. На закатном солнце пряди рыжеволосой блестели особенно ярко, словно светились изнутри — как и разноцветные вставки из камней, покоящиеся в её груди и пока что продолжающие действовать, как батареи. Но по усталому взгляду самоцвета стало понятно — времени осталось не так много.       — Скажи, — перебирая ровные жёлтые прядки Желли, Падпараджа склонила голову набок, и закатное солнце отразилось в её вечно хитро-сощуренных глазах. Если бы кто-то стоял напротив подруг в этот момент, он мог бы принять рыжую копну за пылающий факел. — Каким бы ты хотела быть цветком?       — Цвет… ком? — уточнила Желли, словно не веря своим ушам. Она удивлённо повернула голову к подруге, поставив брови домиком. — Но почему именно цветком?       — Я вижу, что сотни лет ожидания утомляют тебя. — грустно улыбнулась Падпараджа. Её плечи, распрямлённые до этого момента, утомлённо опустились. — Цветы живут скоротечно, не как мы. Они просыпаются с солнцем, как мы, питаются светом, как мы, такие же разноцветные и прекрасные, как мы — но я уверенна, что быть цветком лучше, чем самоцветом. Так каким бы цветком ты хотела быть?       Желли не умела плакать, ведь самоцветы не имели слёз — но голос её дрогнул, будто та готова была разрыдаться:       — Хочу быть травой.       — Просто… травой? — удивление Пад было усталым и ленивым, её силы едва теплились в теле, хотя она продолжала крепко держать свой длинный меч и смотреть за линию горизонта на случай, если в последний момент дня появятся луняне. Даже сейчас она хочет жить, а не просто существовать, и всеми силами старается оттянуть момент сна.       — Просто травой. Она мягкая и живёт даже меньше, чем некоторые растения! — Желли в панике схватила ладонь Пад, крепко сжимая её и чувствуя приближение неизбежного. Так глупо с её губ начали срываться мольбы, что не имели смысла. — Пожалуйста, не уходи хотя бы пока не стемнеет… Я могу рассказать тебе о всех растениях, которые знаю сама, и ты выберешь, кем бы хотела быть ты! Только…       — …Я не усну. Я слушаю.       — У нас не так много растений, всего около трёх десятков… Ну вот например, например есть дикая роза… Слышишь?       — Да.       — Она цветёт в начале лета и осенью… Мы из красных плодов этого растения делаем клейстер, чтобы склеивать осколки! Или вот есть пудрянка… Ну ты знаешь, из неё пудру можно сделать! Или ещё существует цветок, которому мы даже название не дали, и он вообще цветёт весь год! Очень неприхотливый… Пад, ты слышишь? Слышишь меня?..        — Иди сюда. — Падпараджа устало приобняла Желли за плечо и притянула ближе к своей груди. Желтоволосая на секунду зависла — но спустя мгновение её эмоции не смогли удержаться внутри, и она громко крикнула, начиная плакать без слёз. Её плечи дрожали, лоб впечатался в чужие ключицы, а руки так беспомощно обняли оранжевого самоцвета, будто это происходит в последний раз. Паника так невовремя начала топить сознание Желли в ощущении бесконечной тоски по подруге, что она впервые за всё время их спокойного общения — включая и предыдущие разговоры, произошедшие сотни лет назад, — разрыдалась, показав то, что терзало её изнутри все эти века. Ладони Падпараджи крепко обнимали Желли, давая понять, что пока она ещё здесь, и что всё хорошо. Она понимает. И Желталмаз понимает, что всё это время Пад прекрасно знала, что она чувствует, когда их со спящей подругой, находящихся на расстоянии менее метра друг от друга, разделяет кажущаяся бесконечной толщина гробовой коробки.       — Ты знала, что я притворяюсь счастливой, да? — всхлипывает Желли, зарываясь носом в складки воротника Пад. — Иначе откуда эти разговоры про цветы? Про длину их жизни? Ох, какая же я глупая, ведь ты всё знала! Ты знала, что я чувствую на самом деле, но пожалуйста, прости за это, ведь я просто… Я просто хотела, чтобы ты видела меня счастливой в те моменты, когда мы рядом! Прости…       — Не нужно. Я всё понимаю. — Утешающие движения ладони Падпараджи, которая сейчас с одинаковой частотой поглаживала макушку Жёлтого алмаза, постепенно становились всё медленнее, а хватка объятий ослабевала. Последний луч солнца скрылся за горизонтом. На другой стороне небосклона уже было видно мерцание звёзд и лёгкую дымку, подсвеченную одной из восходящих лун.       — Надо же. Я думала, что отключусь раньше, чем увижу звёзды. — обесцвеченная интонация Пад снова обрела лёгкую тень ухмылки, судя по всему, довольной и умиротворённой. — Ты так любишь солнце, Желли, я знаю, да ты и сама на него похожа. Но иногда я скучаю по ночному небосклону, а не только по слепящему свету дня. Не пытайся быть солнцем, если внутри мерцают звёзды. Небо всегда прекрасно, как бы оно ни выглядело.       Мягкий намёк Пад был понят, и Желли виновато сложила ладони на свои плечи, отдаляясь, чтобы заглянуть в глаза Пад.       — Я постараюсь. — Она тут же отвела взгляд, и с улыбкой дала себе слово — уж это притворство будет точно в последний-препоследний раз! — Но знаешь, если бы мне пришлось выбирать, кем родиться — цветком или самоцветом, даже зная, что тебе суждено вновь уснуть — я выбрала бы второе. Я буду ждать тебя, Пад. Сколько угодно долго.       Она подняла взгляд на Падпараджу, которая улыбалась так, словно раскусила её слова — хотя, даже если раскусила, то наверняка поняла: Желли действительно готова ждать. Даже если на это уйдёт тысяча лет.       Копна огненных волос рухнула на траву с лёгким звоном. Веки самоцвета опустились, прикрывая хитро-сощуренные глаза, а на лице застыла едва заметная улыбка. Она больше не двигалась. Желталмаз долго сверлила взглядом уснувшую подругу, будто ожидая, что та ещё раз шевельнётся перед тем, как окончательно заснуть. Впрочем, надежда быстро угасла. Пад заснула на очередную сотню лет.       Желли расстроенно вздохнула, обратив взор к восходящей луне. Потом посмотрела в другую сторону, где ещё виднелись оранжевые, как волосы Падпараджи, полоски неба. Теперь Пад нужно будет отнести обратно в школу, а тянуть её будет достаточно тяжело… Вместе с этой шевелюрой она очень плотная. И как только время успело пролететь так незаметно? Почему-то Желли не помнит ни одного разговора с Пад о бабочках или солнце, но сегодняшний диалог о цветах и звёздах она вряд ли когда-нибудь выкинет из своей головы. Наверное, даже если останется без руки или ноги, всё равно не забудет этого эпизода — словно он въелся в подкорку памяти обжигающим пятном.       — Нам пора идти, Пад. — Желталмаз наклонилась к подруге, перекинув её руку через шею, и подняла самоцвета с мягкой травы. Меч, что спящая так крепко держала какое-то время назад, плавно выскользнул из её руки. Желли наклонилась, чтобы поднять и его. Она трепетно проверила, не осталось ли на траве забытых вещей, и со вздохом побрела назад, к равнине, на которой виднелось здание школы.       Над жёлтой и огненно-рыжей головой безмолвно мерцали далёкие холодные звёзды, а головки закрывшихся на ночь цветов поворачивались вслед за живыми камнями, словно за солнцем.