время без любви

Хисын неимоверно заебался сегодня, у него просто нет сил ни на что, кроме как упасть на мягкую постель и не вставать ближайшую вечность, но последнее дело все ещё висит раздражающим пунктиком в воображаемом списке того, что необходимо закончить как можно скорее, поэтому прямо сейчас он открывает дверь не в свою квартиру, а Сонхуна, молясь всем богам, чтобы этого заносчивого придурка не оказалось на месте. —Чего припёрся?— молитвы как обычно прошли мимо ушей всевышнего: Сонхун сидит в полумраке гостиной, под завязку заполненной едким дымом с привкусом яблока и граната. —Джей попросил забрать у тебя его инструменты, где они?— Хисын пытается привыкнуть к удушающему сладковатому воздуху и не думать о том, сколько же успел выкурить Пак, что превратил квартиру в чёртову дымовуху. —Я как будто ебу, сам ищи,— голос хриплый, а слова, что должны звучать резко, вязнут в пьяном тумане, показывая, насколько далеко спроектирующее их сознание. Хисын из последних сил игнорирует все дерьмо Сонхуна и проходит вглубь квартиры, надеясь найти вещи Джея за пару секунд. Но ни в кухне, ни в гардеробной их нет, как и в ванной. Остаётся только одна комната, в которой продолжает клубиться кальянный дым и портить свое здоровье самый бесячий человек. —Блять, Сонхун,— Хи проходит в гостиную, но ничего не видит, кроме размытого силуэта дивана напротив большого окна с потрясающим видом на ночной Сеул, единственной хорошей вещью в этом месте,— куда ты дел инструменты? Сонхун хихикает, приподнимаясь на диване, теперь его растрёпанная голова вычерчивается черным силуэтом на фоне синего неба. —Покури со мной. —Я не буду, Сонхун,— Хисын всегда отказывает, даже Джею, и для Сонхуна это повод вступить в односторонние соревнования. —Три затяжки, Хисын-а, и я скажу, где инструменты,— младший улыбается, но в темноте не разглядеть, и Пак безмерно этому рад, иначе бы Ли точно наотрез отказался. Хисын колеблется несколько секунд, но, что ему будет от трёх затяжек? В голову ударит и быстро отпустит, зато сможет свалить отсюда уже через несколько минут. —Хорошо,— он чуть ли не на ощупь находит протянутую руку Пака и забирает трубку, делая вдох. —Ты бы присел,— Сонхун смеётся, а у Хисына этот смех звонкими осколками по сторонам рассыпается, прежняя густая тьма почему-то неимоверно яркая, словно какой-то идиот расплескал по стенам флюрецентную краску. Его ведёт, и он чуть ли не падает, оказываясь на диване рядом с Сонхуном. —Какого хуя?— Хисын еле удерживает туловище в вертикальном положении, чтобы совсем не растянуться по кожаной поверхности,— что ты блять сделал с кальяном? Сонхун начинает ржать сильнее, выхватывает трубку и затягивается сам. —Немного волшебных капель,— его тоже тянет к земле неимоверно сильно, и он ложится на столь манящие колени Хисына, потому что у него нет причин не делать этого,— мы договаривались на три, ты сделал одну. —Меня вырубит,— Хисын думает... он знает, что должен сказать, но слова ускользают, как пушистые зайчики, скачущие по комнате. Он протягивает руку к одному из них, но зверек исчезает... ему нужно постараться их догнать,—вырубит от трёх... ты долбаный наркоман. Сонхун снова хихикает, из уголка его губ скользит слюна и капает на брюки старшего, оставляя небольшое влажное пятнышко. —Ты не найдешь тот чертов ящик без меня, у тебя нет выбора,— в отличие от Хисына, он курит здесь уже приличное время и держит себя в руках намного лучше, и, если бы только хотел, был бы абсолютно трезв. Хисын сдается, потому что... а чему он сопротивляется? В голове чертова дыра, он лишь помнит, что нужна затяжка и в итоге произойдет что-то, зачем он сюда пришел. А зачем? Ему становится смешно, Хисын откидывается на спинку и выдыхает пьянящий дым в потолок, закашливаясь на середине. —Ты в норме?— кажется, Сонхун впервые говорит что-то с беспокойством в голосе, его глаза отражают уличные огни, и Хисын засматривается, думая, может ли быть такое, что внутри глаз младшего своя вселенная? в которой тоже живут люди, светят звёзды и летают кометы? Тогда он сам находится в чьем-то глазу? Бред, все бред. Это подтверждает неожиданно покосившаяся стена и поплывшее лицо Хуна. —Не уверен. Хисын прикрывает глаза, пытаясь придти в себя, но ниточки здравого смысла продолжают расползаться. Сонхун делает вдох, два, три, задерживая в лёгких смесь кислорода и наркотика, и выпускает через нос. Крепко. Бедра Хисына тоже крепкие, Сонхун чувствовал это своим затылком, а теперь чувствует и ладонями, потому что скользит ими по грубой ткани, оглаживая пальцами напрягшиеся мышцы. —Ты что делаешь?— Хисын мычит, раскрывая глаза, но не видя ничего, кроме ослепляющих вспышек. —Что же я делаю?— Сонхун хмыкает и протягивает трубку Ли,— давай, это последняя. Тот затягивается, и это чертовски неверное решение, потому что после пластикового наконечника, в его рту оказывается горьковатый язык Хуна. Он медленно скользит по вялому языку старшего, лёгкие которого уже неимоверно жжет раскалённое вещество, и Хисын давится, выкашливая серые ошмётки прямо в чужое лицо. Он чувствует, как Сонхун полностью садится на его колени и продолжает целовать, но все тело покалывает, мозг словно засасывает в какую-то дыру, в голове становится пусто, только кровь бьёт по барабанным перепонкам, а перед глазами бесконечно расстелающаяся белизна покрывается мелкими черными точками, которых становится все больше и больше, пока они окончательно не затмевают собой все пространство. Теперь в комнате нет ничего: ни Сонхуна, ни дурацких вспышек, ни удушающего дыма.

~

Хисын просыпается от резкой с силой бьющей в виски боли, давит так, что хоть блюй, и он это и делает, свешиваясь с дивана и пачкая пол. —Блять, Ли Хисын, только не снова!— в гостиную врывается Сонхун, морща нос от неприятного запаха,— какого хуя, до ванной добежать не мог, раз очнулся? Хисыну настолько дерьмово, что он не в состоянии нормально ответить, лишь заваливается обратно на диван, прикрывая тыльной стороной ладони глаза от яркого утреннего света, и мычит что-то нечленораздельное. Сонхун обеспокоенно подскакивает к изголовью и прислоняет свой лоб к чужому: —Жара нет, это просто отходняк,— протягивает бутылку воды и таблетки,— выпей, станет легче. Пока старший пьет таблетки, Пак оттирает его желудочные соки от пола, а потом откуда-то приносит овсяную кашу и заставляет взять полную ложку в рот прямо из своих рук, говоря, что ему не нужны трупы в квартире. Хисын ест на автомате, больше сосредотачиваясь на звоне в ушах и начинающему утихать адскому давлению на череп. После еды ему становится лучше, и он более трезвыми глазами оглядывает место, в котором находится: пустая комната, в которой кроме дивана и небольшого стеклянного столика ничего нет. Это точно дом Пака, бесцветный и холодный. Холодный? —Почему я в трусах?— Хисын хмурит брови, наконец замечая эту занимательную деталь. —А ты не помнишь?— Хун звучит раздраженно, но после «как я блять могу помнить» быстро подавляет появившуюся ухмылку,— мы переспали. —Мы что!?— Хисын даже срывается с дивана, но, почувствовав головокружение, садится обратно,— лапшу мне на уши не вешай, идиот. Взгляд Сонхуна на секунду темнеет, а потом его лицо расплывается в привычном самодовольстве: —Неужели даже поцелуй не помнишь? Старший изо всех сил напрягает память, пытаясь вспомнить вчерашний вечер: вот он заходит в квартиру, ищет инструменты, Сонхун предлагает три затяжки в обмен на информацию, один, два, три и темнота. Неожиданно на языке фантомно чувствуется горьковатый привкус и заполняющие лёгкие яблоко и гранат, тяжесть на коленях кажется почти реальной и руки в его волосах тоже, они правда целовались, но дальше — пустота, будто кто-то ластиком прошёлся по памяти во время сна. —Я был сверху?— Хисын хмурится ещё сильнее, не может такого быть, чтобы Пак Сонхун уступил ему, такому пьяному, эту позицию. —Нет, конечно,— младший проводит языком по нижней губе, потому что его тоже сушит несчадно,— я просто невероятно хорош, поэтому жду благодарность за неповрежденную задницу. —В могиле от меня ее услышишь,— шипит Хисын и теперь уже устойчиво поднимается на своих двоих, хватает какие-то первые попавшиеся шмотки Сонхуна, потому что своих в этой комнате не наблюдает и под нечитаемый взгляд, показывая Паку средний палец, хлопает входной дверью, забивая на инструменты Джея. На улице Хисына окончательно кроет ярость, он со злостью пинает какую-то банку под ногами и пытается глубже дышать, чтобы не свалиться тут ещё и от ударившего в голову избытка кислорода. Его бесит ситуация, где его первый раз произошел под наркотой, в невменяемом состоянии и в добавок с гребаным Сонхуном, почему вообще именно он? Хисын никогда не был против отношений с парнями, но не когда дело касалось Пак—чтобы ему пусто было—Сонхуна. В кармане вибрирует телефон, и Хисын, не смотря на экран, подносит его к уху, кто бы это ни был, сейчас он пойдет нахуй: —Хен, ты все ещё спишь?— голос Джея,— я около двери, открывай давай, я принес твои любимые блинчики к завтраку. Хисын останавливается, прикусывая губу, потому что послать Джея очень хочется, но и выговориться не меньше. Недолгое метание между обругать Чонсона на чем свет стоит, чтобы не только он, но и его проклятые инструменты в аду горели, и получить совет, поддержку или хоть что-то, способное избавить его от лишних мыслей, заканчиваются на выборе второго: —Я кажется переспал с Сонхуном. Джей молчит. Хисын ждёт десять секунд и уже готовится к воспроизведению первого плана, но на том конце наконец-то появляется какой-то звук: —Так, подожди, у меня много вопросов, но я пока спрошу только один: ты сейчас где? Мне приехать? Уголки губ невольно приподнимаются, Джей всегда такой — беспокоющийся о своих друзьях, добрый и иногда чересчур заботливый. —Я скоро буду, никуда не уходи. —Как будто я могу после того, что ты сказал,— Хисын чувствует, как Джей ухмыляется: он понял, что Ли в порядке, и нахально дразнит, используя сладкую интонацию.

~

—Оу, на тебе даже его рубашка,— Джей смеется, оглядывая растрепанного и замученного друга с головы до ног,— стой, да ты весь в его шмотках! Хисын готов прямо сейчас выхватить из рук младшего коробку с блинчиками и заткнуть ими его рот. —Чонсон.— старший редко использует эту форму, поэтому Джей перестает улыбаться и становится серьезным. —Окей, прости-прости, буду молчать. Они проходят в небольшую студию, в которой свободного места, как сейчас спокойствия в Хисыне — не существует. Джей ставит коробку с выпечкой на небольшой деревянный столик и садится напротив кровати, на которую приземляется сам владелец 20 квадратных метров. Сразу вспоминается просторная квартира Сонхуна, там действительно есть, где развернуться. Или развернуть кого-то... Хисын прижимает подушку к лицу и кричит, пытаясь заглушить появившиеся из ниоткуда совершенно неуместные мысли. —Эй, ты точно в порядке?— Джей привстает, но после активных кивков со стороны Хисына, садится обратно. —Я в норме, просто... это как-то неожиданно. Он вкратце пересказывает вчерашний вечер, пытаясь избежать взгляда друга на всех моментах, кроме тех, когда ругает его за то, что тот сам не пошел забирать свое барахло. —Ну прости, что я был на другом конце Сеула, и мне взбрело в голову, что твоя помощь может быть хорошей идеей,— Джей наигранно-серьезен, и это не делает настроение лучше. —Попроси извинений у моей задницы. —Ты даже не уверен в том, что она пострадала,— Чонсон хмыкает и наконец-то открывает коробку, доставая уже остывший блинчик и кладя его в рот,— и только по этому я могу сказать с 99% вероятностью, что Сонхун тебе напиздел. Это твой первый раз, хен, Хун был явно нетрезвым, так что тебя бы точно разрывало от боли, если вы, конечно, правда потрахались. —Один процент все же есть,— Хисын прикусывает нижнюю губу и заметно мрачнеет. —Я прибью тебя...— Джей берет второй блинчик и накидывается на ничего не подозревающего Хисына, пытаясь затолкать его ему в рот,— вместо того чтобы ныть, лучше иди и спроси у него нормально, спали вы или нет. —Ммм...— Ли соглашается, но набитый рот не даёт что-либо сказать,— отпуфси меня, вали облафно на пол! Джей смеется и спускается на свое старое место. —Холофый мальщик,— Хисын тоже начинает смеяться, понимая, как забавно это звучит. —Идиот, подавишься ведь.

~

На следующий день Хисына будит мерзкая мелодия будильника, который удается отключить лишь с третьего раза. Кто бы знал, как же он ненавидит ранние подъемы... Лучше бы его придавила бетонная плита или обвалился потолок, чем эта пытка с прерыванием столь желанного сна. Как же хочется забить на пары, никуда не идти и просто лежать дальше безвольной тушкой, но нельзя. Ноги касаются ледяного пола, и все тело пробивает неприятная дрожь. Он, не до конца открыв глаза, идёт в сторону ванны, совершенно забыв про спящего на полу Джея и отдавливая тому какую-то мягкую часть тела. Слышится недовольное мычание, но Хисын почти не чувствует за это вины: будет знать, как дрыхнуть на пути раздражённого хена. Пак открывает глаза на каких-то пару секунд, а потом опять успешно проваливается в сон. Хорошо ему, почему только Хисыну к первой паре? Вселенская несправедливость. Умывшись, наскоро уложив волосы и вытащив из кучи вещей черную футболку и джинсовку, он выбегает из квартиры, потому что ставить будильник за тридцать минут до выхода, по его мнению, не безответственность, а последнее, на чем держится хрупкое здоровье старшекурсника. Он даже не удосуживается запереть дверь на ключ, все равно красть нечего, только если Джея, но этого парня, ставшего, как он сам говорит, «протеиновым монстром», будет не так-то просто похитить. Хисын вбегает в аудиторию, и сразу за ним заходит профессор, щёлкая задвижкой, чтобы все, пришедшие позже него, не смогли попасть внутрь. Ли облегчённо выдыхает, приземляясь на место около стены в одном из последних рядов, и под старчески-хриплый бубнеж преподавателя начинает выискивать глазами черную макушку Сонхуна. Его нет. Хисын выдыхает во второй раз, потому что, как бы он ни хотел услышать объяснения, пересекаться с младшим желания ни на грамм от этого не прибавилось. Спустя полчаса где-то за его спиной раздается странный скрип, и Хисын автоматически поворачивает голову на необычный для сонной лекции звук: дверь в самом конце аудитории с надписью «запасный выход», ведущая на закрытую для студентов крышу университета, медленно открывается, и из нее на четвереньках выползает первокурсник Ники, хотя это даже не его пара, но потом все вопросы исчезают сами собой, потому что следующим, пригнувшись, заходит Сонхун. Его взгляд падает на наблюдающего довольно интересную сцену Хисына, и он подмигивает, садясь за соседнюю парту и утягивая за собой Ники. —Вчера ничего не болело?— Пак ехидно улыбается, выбивая яростные искры из чужих глаз. —Нет, а должно?— Хисын говорит шепотом, но ему плохо удается сдержать голос, поэтому он ловит на себе недовольный взгляд профессора. —Тебе лучше знать,— вот эта черта и бесит Хисына больше всего, у Сонхуна язык без костей, последнее слово вечно за ним, колкости — его второе я, у старшего впечатление, будто если Пак никого не заденет за день, то провалит какую-то сверхсекретную и важную миссию по спасению мира. Ники непонимающе хлопает ресницами, и это успокаивает. Хисын решает, что сейчас самое время для его вопроса, пока рядом никого нет и они оба в сносном настроении: —А если честно, мы правда сделали это? —Сделали что?— Сонхун делает вид, что не понимает, о чем речь, начиная записывать в тетрадь новое определение. —Можешь быть серьезным хотя бы три минуты?— Хисын начинает мять угол линованого листа,— я о той ночи, ты сказал, что мы... —Переспали,— Пак заканчивает предложение, а Ники рядом давится только что открытой газировкой. —Вы что?— Нишимура смотрит то на своего друга, то на знакомого хена и прищуривает глаза,— Хисын-хен, ты же ненавидишь Сонхуна? Или у вас этот... лав/хейт? —Ничего у нас нет!— Хисын кричит шепотом, но не поднимает головы, продолжая смотреть на мятую бумагу в руках. —Не можешь ему это в глаза сказать?— хмыкает Сонхун, откладывая ручку,— ты дурак или реально не понимаешь? —Что я должен понимать? Я никогда ни с кем не спал, откуда мне блять знать, как мой организм должен реагировать и должен ли вообще, вдруг я нечувствительный,— шепот начинает сменяться нормальным, но немного надломленным голосом,— и, тем более, если мы не переспали, откуда мне знать, было что-то кроме поцелуев или нет? ты, грёбаный ублюдок, почему я вообще все это говорю... Хисын быстро хватает свои вещи и бегом спускается вниз, к профессорской кафедре, под удивлённые и осуждающие взгляды. —Ли Хисын, вы куда собрались?— преподаватель поправляет очки, пытаясь разглядеть знакомого студента,— вы мешаете лекции! —Простите,— Хисын проносится мимо, отодвигает задвижку и оказывается в коридоре, заполненном шумом и морем людей. Потом у него будут проблемы из-за этого поступка, но это только будущее, которое сейчас его не очень-то волнует. Хисын быстрым шагом идёт по привычному маршруту, но не замечает ничего, погружаясь в собственные мысли. Не этого он хотел. Ему не так важно переспал он с кем-то или нет, он не берег себя ни для кого, и у него нет никаких предрассудков и мыслей на этот счёт, но чувство собственного ничтожества расплывается по телу, принося жгучую боль, только потому что это был Пак Сонхун, который ведёт себя будто их возможная близость ничего не значащий перепих. Это унизительно. Так сложно сказать, что произошло? Обязательно было заставлять говорить все эти смущающие вещи? Какой же Пак придурок, он поступает с ним, как с какой-то одноразовой половой тряпкой. Хисын садится за первый попавшийся столик в кафетерии и нечитаемым взглядом сверлит меню. Хочется провалиться сквозь землю. —О! Хён,— к нему подходит Сону, держа в руках стакан с кофе,— что-то случилось? Чего такой хмурый? Он садится напротив, наклоняя голову, чтобы разглядеть за упавшими на лицо прядями чужие глаза. —Ты плачешь? —Нет,— Хисын поднимает взгляд на тонсэна, доказывая правдивость своих слов,— просто немного расстроен. И злюсь. —На... а! теперь понимаю,— младший смотрит куда-то в сторону, и Хисын не хочет думать на что или кого. Ожидаемо сбоку останавливается знакомая фигура, а вторая, оказавшаяся Ники, тут же садится рядом с Сону: —Ты это мне купил?— не дождавшись разрешения, самый младший делает глоток горячего кофе. —Нет! Ники блин, купи себе свой,— Ким дуется, но не может скрыть ползущей на лицо улыбки. —Но после твоих губ, этот кажется самым вкусным,— Ники игриво целует край стаканчика, подмигивая своему парню. Сонхун почему-то никак не комментирует происходящее, хотя обычно скривил бы ту ещё гримасу. —Прости... Сону и Ники замолкают, а Хисын отрывает взгляд от меню, переводя его на поникшего, будто нашкодившего щенка, Сонхуна. —Прости меня, я не думал, что ты ещё ни с кем не спал и... я не хотел так сильно задеть твои чувства. —Значит, все-таки хотел?— Хисын не понимает, перед ним извиняются или это продолжение сонхуновых недошуток. —Хен, он искренне, мы даже с пары вслед за тобой сбежали, ты бы видел лицо... —Помолчи,— его затыкает Сону,— мы пойдем, поговорите нормально,— он берет Ники за руку и уводит за соседний столик. —Так что, хотел задеть или нет?— Хисын словно бросает ответный вызов, ему чертовски надоело все это терпеть. Сонхун вздыхает и осматривается по сторонам: —Давай выйдем? Хисын молча встаёт, задевая младшего плечом, и идёт в сторону дальней лестницы, которой обычно никто не пользуется, так как она слишком отдалена от учебных аудиторий. —Я все ещё жду твоего ответа. —Да, я хотел, но не так,— Сонхун облокачивается на стену, с который тут же осыпается несколько кусочков сухой краски. Что за бред? Хисын кусает внутреннюю сторону щек, пытаясь анализировать чужие слова, но они так абсурдны, что ничего не получается. —Что с тобой не так? Я не понимаю,— Хисын сжимает кулаки, уже готовый проехаться ими по этому смазливому личику и не один раз, если младший скажет ещё что-то хоть немного идиотское. —Я просто хотел, чтобы ты чаще думал обо мне и все,— Хун поднимает голову и ловит взгляд карих глаз, в которых тонет и хочет продолжать тонуть,— я расскажу, что произошло, ты, то есть я... Прости, что сказал тогда это, мы не спали. —Тогда почему я был в одних трусах? —Тебя рвало, Хи, раза два, ты всю одежду заблевал, поэтому я ее снял, а другую не надел, чтобы ты и ее не испачкал. —Боже, ты...— Хисын делает глубокий вдох и задерживает дыхание, потому что пиздец, потому что чертов Пак Сонхун, потому что он теперь не знает, что делать, хотя и раньше не знал, но все это запутает только сильнее. —Прости. Сонхун отрывается от стены и делает шаг к Хисыну, но тот хмурится, и Пак замирает, ожидая хоть чего-нибудь в ответ. —Подожди, ты...— Хисын трёт висок указательным пальцем,— сказал, что хотел, чтобы я думал о тебе, что это значит? —Ты мне нравишься,— Сонхун не разрывает зрительного контакта, пытаясь доказать свою искренность,— все это время нравился, хен. Хисын зависает, а Сонхун, пользуясь возможностью, делает ещё шаг, кладет ладонь на чужую скулу и крадёт поцелуй, спонтанный и совершенно неправильный, выбивающий почву из-под ног и приводящий в смятение. Любовь Сонхуна с ошибками, но он не думает, что это неправильно, потому что готов все исправить, если ему дадут хоть крохотный шанс. Но Хисын отталкивает его и снова сбегает, оставляя после себя лишь слабый вкус мятной пасты.