вновь заснуть, лишь тебя увидеть

Сон заключил Анго в свои силки, вырваться не позволяя. Да и он сам против не был — человек напротив вызывал желание остаться в этой реальности осколков надежд навечно, быть с ним так долго, насколько отмерена его жизнь. Сакагучи всё ещё помнил его слова, сказанные однажды. «Ты способен справиться со всем, с чем бы тебе ни пришлось столкнуться. Я верю в это так же сильно, как и в самого тебя». Всё же, Сакуноске ошибся в одном: с его смертью он смириться не смог (и вряд ли сможет когда-нибудь). Он чертовски устал. Устал забываться в работе, пытаясь заглушить вой расколотой на части души, что потеряла свою половину. Устал собирать себя по кусочкам каждый день, делая попытки убедить всех в том, что с ним всё хотя бы в порядке. Сегодня они наблюдали за огнями ночного города и сияющими звёздами. Анго сжимал в своей руке краешек пледа, наблюдая за Одой. Тот любовался пейзажем с живым интересом, будто никогда такого не видел.  — На это можно смотреть вечно, — тихо говорит Сакагучи. Сакуноске поворачивается к нему, посмеиваясь.  — Вечно смотреть точно не получится. Ведь всё в этом мире сменяет друг друга: власть ночи несовершенна, солнце в итоге занимает своё место, даря свет и тепло всему вокруг, — говорит он и его улыбка становится лукавой. — Или ты сейчас не о красоте сияющих звёзд?  — Как знать, — вымолвил мужчина, потирая переносицу.  — Действительно, — отвечает Ода, вытягивая руку вперёд и смотря на город сквозь пальцы. — Как знать… вдруг я захочу этого?  — Захочу чего? — не понимает Анго, шепчет тихо.  — Чтобы ты смотрел вечно.  Он сначала не понимает фразы, брошенной Одасаку как бы невзначай, но потом догадка озаряет его голову. И он смеётся негромко, опуская голову, чувствуя, словно он действительно вернулся в прошлое; прошлое, где они с Одой гуляли так иногда вечером после времени, проведённого в баре. Однако голос разума отрезвлял его, оставляя горькое послевкусие. Мужчина понимал, что это не Одасаку говорит с ним: лишь воспалённое сознание самого Сакагучи воссоздавало образ, выжженный шрамом на сердце. Ничто уже не будет, как прежде. — Ты мёртв, — одинокая слеза катится по щеке Анго, оставляя мокрый след. — Тогда как мой сон – лишь иллюзия спасения утопающего. Холодная рука, чувствовавшаяся так естественно, нежно касается его лица, стирая слезу. Ода улыбается тепло – Сакагучи всегда таял от такой его улыбки – и говорит негромко, словно боясь нарушить атмосферу, что царила между ними: — Однако ты не хочешь, чтобы эта иллюзия испарялась, ведь так ты хоть ненадолго, но чувствуешь себя живым? И мужчине нечего сказать в ответ, кроме как в очередной раз согласиться со словами, что резали острее ножа. Ода подался вперёд, обнимая его, прижимая к себе крепче. Рука его прошлась по волосам Анго, поглаживая нежно, пряди сквозь пальцы пропуская. Сакагучи чуть ли не задыхается от нахлынувших эмоций, всхлипывает громче, чем обычно позволял себе. Слёзы катились градом, обжигая кожу. — Плачь, если тебе больно, — говорит Сакуноске. — Позволь себе выпустить все эмоции. Не сдерживай их, Анго.  Мужчина цепляется сильнее за человека, увидеть которого мог теперь только в сновидениях, держится крепче за него, боясь отпустить, потерять навсегда; но это уже случилось.  Сон обрывается. Сакагучи резко поднимается с постели, вдыхая воздух. Слёзы катятся по лицу.  Анго всё ещё продолжает своё существование в этом бренном мире, но душой он погиб в ту тёмную ночь. Теперь же он чувствовал себя куклой, лишённой каких-либо эмоций, и лишь во снах его охватывали давно позабытые чувства. Лишь во снах он мог увидеть его – такого близкого, родного и… живого.