Речушка

Накахара не особо любит лето, потому что начинается этот блядский сезон купания. В это время он чувствует себя самой настоящей кошкой, которую озабоченные хозяева пытаются сунуть в воду и искупать. Нет, конечно, позагорать на шезлонге и попить коктейльчику самое то, но точно уж не заходить в воду. И ладно ножки помочить, но когда начинают брызгаться… Чуя таких людей готов собственноручно утопить. Только вот, одному такому брызгальщику это придется как раз по душе. Ебаный Осаму, которого топить себе дороже. Вот кто-кто, а он просто обожал купание. Весь год до чёртового июля задалбливал с вопросом «Чу-уя, ну когда же мы поедем на речку?». И вот знал же, зараза, что тот просто ненавидит купаться. И всегда затаскивал Чую со словами «да ты хотя бы просто постой!», а потом выпрыгивал на него и утаскивал под воду в сопровождении отборнейшего мата и смеха. А потом, чтобы затонувший не сильно обиделся и не отпиздил, выныривал и целовал его, снова утаскивал под воду и повторял то же самое. Чуя не сильно-то и обижался, но только потому, что это делал Дазай. Если его так топил какой-нибудь малознакомый друг, то он нехило так сердился и мог даже прекратить общение. Ну или леща дать. Да даже Осаму проворачивал такие трюки с осторожностью, и потом долго-долго извинялся. И его, конечно же, прощали. Грех обижаться на такое, особенно если в качестве извинений он виновато одарит свою вторую половинку поцелуем. Но все же с водоёмами у Накахары отношения были абъюзивными, как сейчас принято выражаться, и каждая такая поездка требовала долгой моральной подготовки. И даже на эту он должен был настроиться, если бы не, будь-он-проклят, Осаму. Высоченные хвойные деревья окружали дорогу. Приятный запах, ассоциирующийся с новым годом, стоял по всему салону, и с ним не могла справиться даже автомобильная «вонючка». Красота, да и только. Любование такими прекрасными видами прервал родной, но слишком заебывающий голос. — Чу-уя… А помнишь, когда мы были маленькими, то бегали прямиком из нашей деревушки на речку неподалёку. Полюбил я ее за что-то... Не напомнишь, за что? — К чему же ты клонишь, мой самый любимый и самый дорогой Дазай? — Накахара с сарказмом глядит на водителя, который по совместительству является его парнем. — Ах, мой не менее обожаемый Чуечка! Что же ты начинаешь подозревать меня во всяком непотребстве? Давай вспомним детство!.. — Дазай, даже не думай. У нас даже плавок нет. И ты знаешь, как некомфортно мне в таких местах. — У-у, ну может, разнообразим жизнь, искупнёмся нагишом? А ты можешь только ножки помочить~. — Да знаю я, чем эти твои ножки заканчиваются. Нет, и все тут. В другой раз давай. — О боже, какая жалость! Я так надеялся на твое помилование, что пропустил нужный поворот и теперь мы мчим прямиком на речку! — Осаму театрально вскидывает руку и придает интонации излишнюю драматичность. Актёр хренов. — Напомни-ка, почему я еще с тобой встречаюсь? — Потому что я самый лучший! — Точно. Как я мог забыть.

***

Ветер легко заигрывал с волосами. Залетал под одежду, раздувал синюю расстегнутую рубашку. Вода омывала берег, сквозила между пальцев ног. От непривычности кожа покрывалась мурашками. — Это место совсем не изменилось, правда? — Дазай смело входит в воду, даже не снимая штанов. — …Не помню. Вот хоть убей, не помню, и всё. Мелкий я был, наверное. — А вода тут такая же кристальная, удивительно. На небе ни облачка, оно целиком дает отражение. Ну как прекрасно! — Дазай незаметно обнимает Чую и пытается притянуть к себе. — Так-так, руки! Я ещё даже не разделся! Намочишь меня в одежде, потом сам выжимать будешь! Зубами! — не обращая внимания на разглагольствования, Накахара ловко вырывается из хватки. — Ну какой же ты нудный! Даже понастальгировать не хочешь… — Отъебись по-дружески, а. Сказал же, не помню, за что ты реку эту полюбил. — Совсем ты не романтик. А я ведь не с потолка это взял… Дазай сам стягивает с себя одежду. Идея ехать обратно в мокром ему тоже как-то не симпатизирует. И вот уже через считанные минуты Осаму во всю плещется, а Чуя с трудом заходит по пах, и то, лишь для того, чтобы не смущать своим нагим видом. — Ну и чего ты встал как вкопанный? Присоединяйся давай! — Дазай медленно подплывает сзади и обхватывает за бёдра, так и норовя утянуть на дно. — Нахуй пошёл. Мне холодно, — резко отрезает Чуя, стараясь выпутаться из этих мокрых объятий. — Холодно? Ну, удачи согреться, — Осаму как-то подозрительно быстро отлипает и отходит назад. Расслабляться нельзя ни в коем случае. Наоборот, держать ухо востро, потому что сколько лет Чуя знал этого вечного ребёнка, после таких затиший следовала самая настоящая буря. Накаркал, блять. Сзади его накрывает огромный поток воды и сбивает с ног. Самое настоящее цунами, блин. Только вот, цунами появляется естественным путём из-за смещение литосферных плит, а это… А это создано лишь из-за смещения мозга в одной прекрасной головушке. — Дазай, я тебя в рот выебу! Недовольный, очень недовольный Чуя выныривает из воды и распахивает свои шикарные голубые глаза, которые идеально сливаются с водой. Рыжие волосы прилипают к шее и приобретают тёмный оттенок. За такие вот наглости он реально готов выебать прямо сейчас, жёстко и без смазки, но его затыкают. Затыкают дерзко и бесцеремонно. И затыкают чужие губы с языком, которые так старательно пытаются проникнуть в чужой рот. И получается же, чёрт. Чуя успевает издать лишь томный стон, как от подкосившихся ног он плюхается на спину. Соучастника он, конечно, тоже утягивает, но тому хоть бы хны. Поцелуй некоторое время длится и под водой, но приходится быстро расцепится и вынырнуть, так как дыхания не хватает и в нос затекает вода. Чуя снова выныривает и громко кашляет. Никаких матов не хватит, чтобы описать, как он ненавидит Дазая. По крайней мере, в этот момент. — Сукин ты сын! Да я прям щас тебя… — Накахара поперхнулся водой. Еле-еле отхаркавшись, он находит силы лишь больно ударить Осаму в грудь, чтобы тот тоже прочувствовал эту учесть и начал кашлять. — Ай, ты чего дерешься?! Сейчас ответишь за хулиганство! — Дазай снова ныряет под воду. Единственное, что остается возможным успеть, так это демонстративно цокнуть и сделать вдох, потому что его снова тащат на дно. Мягкие и нежные губы касаются собственных, забирая воздух и заставляя задыхаться. Хоть он и не может раскрыть глаз, Чуя знает, что это самый родной человек. Никаких комплиментов не хватит, чтобы описать, как он любит Дазая. Перед тем, как появиться на поверхности, Осаму делает ещё один самоуверенный толчок. — Ох, Чуя, ты чертовски прекрасен… Пожалуйста, пожалуйста… — Весь запыханный и красный, он подходит вплотную. — Дай мне трахнуть тебя здесь и сейчас. «С ума сошел?!» «Охеревший!» «Я тебя щас сам трахну» — крутится на языке. Лепится, смешивается. И выливается в одно гладкое, чистое: — Я хочу тебя. Дазай подлетает еще ближе и холодными пальцами убирает мокрые рыжие волосы с шеи. Оставляет багровый засос. Чуя бедром чувствует его стояк. Он стонет специально громко, знает ведь, как Осаму это возбуждает. Дома они такой роскоши позволить не могут — соседи, а тут хоть до срыва голоса кричи — природа, никто не слышит. Аккуратные тонкие пальчики вонзаются во влажную спину и тихо скрипят по ней. Дазай проходит языком вдоль ключиц Чуи, слизывая капли воды и напоследок кусая, отчего тот недовольно вскрикивает. Их тела уже непозволительно близко к друг другу, чтобы что-то отменять. Бедра охвачены сильными руками, из-за толчков на воде образуются несильные волны. Нежные стоны тянутся в унисон с колышущимися ветром цветами. Накахара тянет, изгибается и всячески наклоняется, показывая свою истинную сущность. Дазай входит медленно и заполняет своей любовью все. Чуя перекладывает руки на плечи и зажмуривается. Медленно наклоняется, тепло выдыхает в мокрое острое осамовское плечо. Ноги дрожат то ли от холода, то ли от возбуждения. Дазай кусает Чую за плечо и медленно входит, пытаясь не сорваться, чтобы не причинить лишнюю боль. Стоны учащаются, на спине остаются красные полосы от ногтей. Болезненное ожидание наконец сменяется блаженным теплом. Чуя громко выдыхает и начинает сам насаживаться на член. Ускоряться не получается из-за воды, это злит и заводит. Шлепки воды и тела об тело усиливаются, сладостные стоны обеих голосов учащаются. Осаму делает последний полный толчок, и Чуя чувствует, как он кончил. Сам парень тоже уже на пределе, поэтому рука Дазая постепенно доводит до пика и его. — Ох… Господи… — Чуя не может отдышаться. — Блять, какой же ты засранец! Устроил романтику-хуянтику, твою мать! Отвез на речку из детства и трахнул?! — Ты тоже был прекрасен. — Сукин сын… — произносит Чуя и утаскивает Дазая под воду в поцелуе. Когда они выныривают, смотрят в глаза друг другу еще несколько минут и будто признаются в любви. Без слов. — Вспомнил. — Что? — Я полюбил эту реку за цвет твоих глаз.