Tear in my heart

Когда прямо перед ним, казалось бы, из ниоткуда на крышу драной, видавшей лучшие годы автобусной остановки мягко, на корточки, приземляется человек, Ёнджун сначала немножко орет. Скорее от неожиданности, но в голове встают подряд все просмотренные эпизоды тру крайм подкастов и бегущей строкой несется «Ей отрезали руки, ей отрезали ноги, ей отрезали уши…». Человек — парень, на вид недалеко ушедший от подросткового возраста, чуть морщится и прикладывает палец к губам. Ёнджун возмущенно таращит глаза, думает «Ага, разбежался, я не сдамся без боя!» и перестает вопить. — Ты… Откуда там оказался? — Оттуда, — парень ухмыляется и тыкает пальцем в уже отходящий автобус. — Даже если ты каким-то образом забрался на крышу, от автобуса до остановки минимум метра два было. Ты внебрачный азиатский сын Усейна Болта? Недооцененный ютубом паркурщик? Остаток фразы он договаривает уже лицом к лицу с незнакомцем, преодолевшим расстояние с крыши остановки до него таким же гладким прыжком. Тот улыбается хитро и широко: так, что видны ровные зубы с заостренными, выступающими клыками. Потом демонстративным жестом ведет по ним языком и насмешливо интересуется: — Ну и кто же я, по-твоему? Скажи это вслух, Белла. — Пиздец, — обреченно резюмирует Ёнджун. — Ты упырь! Ну или на парах меня обкололи наркотой, я уснул и сейчас ловлю трип. — Ответ неверный. Я Бомгю. — Все равно, не ешь меня! В автобусе была куча людей, чья жизнь мне куда менее дорога, чем моя. Интересно, сколько людей могут занести пункт «над моими шутками смеялся вампир» в список вещей, которые нужно успеть перед смертью? У Ёнджуна пересадка и Бомгю, как истинный джентльмен, предлагает проводить его до метро. Прогулка получается презанятная. Конечно, если предположить, что все истинные леди слегка подозрительно косятся на своих кавалеров и отказываются подавать ручку на ступеньках. — Что ты вообще делал на крыше автобуса? — Ехал. — Ты вообще в курсе, как автобусами пользуются? Мелочи на проезд не было? — Я не успел зайти, он уже отходил от остановки. — И куда ты так опаздывал, что не мог дождаться следующего? — В следующем автобусе не ехал ты. Лицо Бомгю выражает такую нейтральную вежливость, что Ёнджун на полном серьезе обдумывает возможность очень сложного пранка и даже неуверенно ищет глазами скрытую камеру. Камера не находится. Смысл происходящего — тоже. — А что, рукой остановить маршрутку слабо? — испытывающе вскидывает бровь он. — Или вампиры нынче не те? — А что, — не уступает ему ни на йоту Бомгю, — ты хотел красивый синяк на носу? Так ты не стесняйся, скажи, вон как раз еще один автобус подходит. Ёнджун, не находя подходящего ответа, только хлопает глазами и возмущенно пыхтит, прибавляя шагу. Будто его догнать сложнее, чем маршрутку. — Ну, не злись, ладно? Когда пойдем на следующее свидание, я обязательно тряхну любой пазик, который захочешь, — обещает Бомгю, терпеливым тоном, которым общаются с маленькими капризными детьми. — Что угодно, чтобы ты не расстраивался. От такой наглости Ёнджун даже останавливается. — Во-первых, мы не на свидании, — тыкает он пальцем в сторону Бомгю. Тот легонько щелкает клыками и тихонько ржет с того, как быстро палец исчезает из поля зрения. — А во-вторых? — скалится он улыбкой дружелюбной акулы. — А во-вторых, я не самоубийца, чтобы ходить на свидания с праотцами малярийных комаров. Сейчас дойдем до метро, если уж тебе так хочется, и разойдемся как в море корабли. За следующие две недели они умудряются сходить на восемь свиданий. Ёнджун с настойчивостью, заслуживающей лучшего применения, винит в этом «вампирский гипноз», объявляет себя жертвой обстоятельств и заказывает второй десерт в качестве морального ущерба. Бомгю спорит, что по хорошему, десерты положено заказывать ему, ведь если за вредность Ёнджуна не полагается молоко, нужно добирать молочным шоколадом. Официантка в котокафе говорит, что они чудесно смотрятся вместе, а дедок, запускающий «лодочки» в парке аттракционов, осуждающе косится, когда они взгромождаются вдвоем на большого пластикового лебедя и противно хихикают. Вода разбрызгивается во все стороны и мочит деду ноги. — Ты не голодный, случайно? Может жопу ему отгрызешь? — шепчет Ёнджун на ухо Бомгю, ерзая в попытке устроиться удобнее на пластиковой скамейке отплывающей лодочки, и чуть сам не оказывается укушенным. *** — Я вот сейчас подумал, — говорит Ёнджун, и делает многозначительную паузу. Бомгю смотрит на него с вежливым интересом и приподнимает бровь, намекая продолжать. — Ну, и? — нетерпеливо дергает коленкой Ёнджун. — Я жду тупую шутку про то, что я тупой. — Я знаю, — отвечает Бомгю и безмятежно улыбается. — Я-то не тупой. Они пару секунд молча таращатся друг на друга в беззвучном соревновании микрофибр души, но Ёнджун все же признает поражение. — Я подумал, что не понимаю концепт донорской крови для вампиров, потому что по логике вещей, там идет питание жизненной силой человека. А кровь в пакете — мертвая, тогда какой вообще в этом смысл? Скептицизм на лице Бомгю столь очевидный, будто на лбу «И чё?» написано перманентным маркером. Ёнджун не отчаивается. — Например в Сумерках, — ну, не закатывай глаза, просто как пример! — они питаются кровью животных, но все равно постоянно чувствуют голод. Не лучший пример, конечно, но я могу провести теоретическую параллель с тем, что энергия животных, как существ, мыслящих на простейшем уровне, недостаточно сильна. Но они все еще пьют их, так сказать, а-ля сырой стейк тартар. Бомгю запрокидывает голову и внимательно рассматривает его, забавно скосив глаза к переносице, а потом фыркает. — Надеюсь, если пойдешь на донорство, сначала сделаешь тест на айкью тогда. Не хотелось бы, чтобы какой-то несчастный вампир остался разочарованным после такого обеда. Ёнджун возмущенно ахает, картинно распахнув глаза и всплеснув руками. — Две шутки про то, что я тупой, подряд? Идешь на рекорд. — Первую, вообще-то, ты сам пошутил. Не могу же я снова обмануть твои ожидания. Если пристально смотреть на его озорную улыбку, в желудке начинает ворочаться что-то сильно напоминающее коконы будущих бабочек, поэтому Ёнджун спешно отворачивается, бубнит что-то на тему «чтобы в ком-то разочароваться, нужно им очароваться сначала», и надеется, что во время плановой диспансеризации неопознанных насекомых в животе обнаружено не будет. ***       И все же, — пишет Ёнджун ему в какао тем же вечером, — как можно получать жизненную силу из крови, если она уже не связана с телом и душой?       Это если предположить, что душа как концепт вообще существует, — почти сразу отвечает Бомгю.       Ты не можешь отрицать ее существование, ты буквально сверхъестественное существо. Везде, где я читал, говорится, что вампиры — это типа предатели церкви, и пьют кровь, потому что она — творение Христа. И крестов тоже поэтому боятся. Сообщение висит прочитанным несколько минут, а потом в чате появляется ссылка на видео, изображающее медного Иисуса на кресте под арабскую музыку и с эффектом «волны». Ёнджун виновато хихикает и некоторое время рассматривает сына божьего, силой тиктока вынужденного тверкать под Таркана, закрывает видео и отправляет анимированный стикер «треш». Бомгю присылает такой же с «да, треш» в ответ, и на этом беседа о природе его кровососущести в очередной раз заканчивается. *** Сердце Бомгю всегда бьется ровно. Чувство сбивающегося дыхания и неровного пульса, как после долго бега или нервного напряжения осталось знакомым концептами в памяти, описаниями на страницах книг, визуалом триллеров, — и все. Иногда он может забыться и убежать далеко за черту города, потерявшись в мыслях и ощущении, как ветер разбивается о скулы, а когда, наконец, останавливается, его восемьдесят три удара в минуту стабильно гоняют в теле жизнь. Тук-тук. Тук-тук-тук. Кто там? Время занять еще месяц существования у медикаментозного пакета с темно-красным содержимым. Тем более неожиданным оказывается укол в левой стороне груди, когда блуждающий в задумчивости взгляд падает на лицо абсолютно обычного мальчишки из автобуса, неторопливо отходящего с остановки в паре метрах от него. В нем нет ничего особенного, кроме ярко-розовых накладных наушников, как аксессуаров, в целых среднестатистическому парню несвойственных, но Бомгю смотрит, будто зачарованный. Смотрит, как он качает головой, видимо, в такт особенно яркой части песни, как приоткрывает глаза и тут же щурит их из-за отблесков закатного солнца, которое заставляет потереть лицо руками. Автобус удаляется и набирает скорость, а Бомгю все думает, что года три назад, когда пришлось снова чистить видеозаписи с камер городского наблюдения, ему ясно намекнули — не светиться, если хочешь жить спокойно. В сердце снова что-то непривычно скребется, и он закатывает глаза на глупый орган, ругается сквозь зубы и срывается с места, без особого труда обгоняя по обочине редкий транспорт на дороге. В конце концов, подростков, катающихся на автобусах в попытках заработать славу паркурщика, не так уж и мало, правда? Возможно никто не заподозрит неладного. *** В целом Ёнджун всем своим существом олицетворяет единственный в своем роде гибрид маник-пикси герлфренд и матери четверых детей, торгующейся на рынке за последний баклажан. Ворчливый, слегка взрывной и никогда не знаешь, когда потянется укусить тебя за нос. Однако, как выясняется, Ёнджун болеющий деградирует в капризного трехлетку и требует все внимание мира, но так, чтобы не трогали, а еще шоколадку и чипсы. Бомгю думает, что если бы ему не было девятнадцать уже… достаточное количество лет, возможно за такое поведение тянуло дать хотя бы подзатыльник. Сейчас же это смутно напоминает тот раз, когда его лучший друг попросил посидеть с внуком, ведь «то, что ты отказываешься стареть, не означает, что нам доступна такая же роскошь, друг мой». — Лежать с температурой — отстой, — бубнит Ёнджун и несколько раз переворачивает подушку в попытках найти сторону попрохладнее (надежда невероятно наивная, учитывая время года и место их проживания). — Может давай ты укусишь меня по-быстрому, и все? Никаких страданий от запора и поноса и другой различной хвори, вечность вместе, романтика освобождения от бренности бытия? Бомгю возводит глаза к потолку и легонько бьет его по лбу, не пытаясь, впрочем, освободиться, когда его прохладную ладонь тут же прижимают обратно к лицу. — И как же ты будешь без кимчи и «токпокк» в любое время дня и ночи? — интересуется он снисходительно. Ёнджун вздыхает и переворачивается на бок, почти уткнувшись ему в носом в бедро и прикрывает глаза, как ребенок, готовый слушать сказку на ночь. — Ты же как-то пережил? Я бы знал, как, но ты ничего не рассказываешь вообще о том, кто тебя обратил. Я даже не уверен, на самом ли деле ты вампир, или просто стремный каннибал какой-то. И все еще встречаюсь с тобой, заметь! Стремный каннибал Бомгю невесело усмехается и легонько скребет ногтями по его затылку, как большого кота. — Я ценю, не сомневайся, — обещает он, и недолгое мгновение задумчиво молчит. — Ладно, допустим. Скажи, мне, юный любитель дарк фэнтези, ты хоть что-нибудь знаешь о корейской войне? — Это которая с Северной Кореей? — сонно бормочет Ёнджун. — Ну мы что-то проходили по истории, но я не особо внимательно читал. Базовые вещи знаю только. А ты это к чему? «Действительно, к чему ты это, Чхве Бомгю?» поддразнивает он мысленно сам себя. «Разве не ясно, что для него большая часть твоей жизни — современная история?» Вопрос был скорее риторический, поэтому Бомгю просто продолжает, не давая себе возможности передумать. — Как тебе сказать… Это скорее предыстория того, почему правительство Южной Кореи сразу после освобождения от японской аннексии начало задумываться о необходимости создания идеального оружия. Но материалов у страны было не очень много. А знаешь, что у страны было? — Что? — эхом переспрашивает Ёнджун. — Люди, — просто отвечает Бомгю. — Ты чисто как мой профессор лекцию рассказываешь, — хмыкает Ёнджун, и внезапно замерев, распахивает глаза. — Погоди, то есть ты хочешь сказать?.. — Не хочу говорить, — честно признается Бомгю. — Но говорю, да. Я — первый удавшийся эксперимент корейского правительства по созданию «идеального солдата» образца 1952 года. Усиленный слух, мгновенная регенерация, скорость и сила — все, о чем можно мечтать по сдельной цене недели на операционном столе и небольших «пищевых особенностей». — А война закончилась- — В пятьдесят третьем, — подтверждает Бомгю. Он невидящим взглядом рассматривает стену, хотя его пальцы все еще машинально поглаживают Ёнджуна по волосам. — Таких как я было немного, мало кто пережил «испытания». Многие из тех, кто был призван, не подходили по параметрам здоровья, кто-то был психологически слаб. А я вот справился, — усмехается он. — Так и получилось — пока ты «питаешься» — живешь. А что легче найти на поле боя, чем кровь? Ёнджун смотрит на него, слегка приоткрыв рот, явно с трудом переваривая информацию. — Жесть… Я почему-то думал, что ты совсем недавно обратился. Ну, ты же не ведешь себя как дед, и прочее… И сколько, получается, тебе тогда лет? — Я родился в 1933 году. На момент «испытаний» мне было девятнадцать лет, — говорит Бомгю, и тут же без перехода ерошит Ёнджуну волосы, зарываясь в них носом. — Я просто всегда был куда прикольнее тебя, годы жизненного опыта только отточили этот алмаз. — Фу, не сморкайся в меня, дедуля! — Ёнджун отпихивается шутливо, но быстро устает — слабость от температуры берет свое, и он снова затихает, прикрыв глаза. — Ну и как спать теперь, после такого экскурса в историю? — Как младенчик, — воркует Бомгю. — Глазки закрывай, баю-бай. Ёнджун молчит еще немножко и просит: — Полежи со мной, ладно? Они лежат в обнимку, пока Ёнджун не засыпает. Он пахнет какой-то знакомой косметической отдушкой и немного эвкалиптом от лечебной мази, и это помогает прогнать из головы склизкое ощущение дикого голода, который не проходит от еды, не проходит от напитков, не проходит совсем. Бомгю гладит Ёнджуна по волосам и не вспоминает о том, как бессильно рыдал над бордовой лужей от опрокинутой чашки своего первого «обеда». Обнимает Ёнджуна крепче, и не думает о том, как выжил до сих пор, просто потому что «был не в настроении умирать». *** — Погоди. То есть ты не работаешь в принципе? — Платить этому государству налоги после всего того, что между нами было? — Бомгю даже фыркает в ответ. — Вот еще. Они мне платят что-то вроде «пенсии» но пожизненно, а я за это не особо свечусь на людях и не иду рассказывать обо всем в прессу. — Ммм-хмм? — заинтересованно мурлычет Ёнджун. — Мне нравятся обеспеченные мужчины. Бомгю смотрит на его дурацкое симпатичное лицо с пухлыми, будто карамельными губами и в голове мелькает предательская мысль, что возможно «жили они долго и счастливо, и умерли в один день» — не такая уж и отстойная тема. — Да не, бред какой-то, — одергивает он сам себя и, игнорируя вопросительный взгляд Ёнджуна, тянет его в сторону ярко украшенной палатки с надписью «Тир», которую рассматривал все время, что они были на ярмарке. — Сколько попаданий за главный приз, а? — хулигански ухмыляется он, взвешивая в руке дешевую воздушку. С изящной скоростью навыка, вызубренного на уровне подсознания он перезаряжает ее и прицеливается. Когда четыре мишени уже успевают пасть смертью храбрых, на плечо ложится теплая ладонь Ёнджуна. Бомгю даже не замечает, как бесславно мажет пятой пулей, потому что звуки фантомных выстрелов где-то на окраине разума стихают, заполняясь блаженной тишиной. — Тебе тут за саботаж не платят? — ворчливо интересуется он для проформы, и получает в ответ тихий смешок и поцелуй в ухо.