Сатир и его Венок

Лань Ванцзи обожает театр. Каждый воскресный вечер его ритуал предельно строг и пунктуален: он затягивает тканевую ленту вокруг воротничка в симметричный узел двух петель, формирующих элегантные крылья темно-синей бабочки. Застегивает отливающие ледяным серебром манжеты на тщательно выглаженных рукавах своего пиджака цвета графита, аккуратно накинутого поверх жилета. Тонкими мраморными пальцами он складывает хлопковый платок в подобие цветка с тремя лепестками и заправляет в передний карман. Лань Ванцзи всегда приезжает один. Он никогда ни с кем не разделял свои горячие чувства относительно искусства театра. По скульптуре его холодного лица с трудом можно разобрать хотя бы каплю интереса к чему-то столь интимно-глубокому, как драма. Но на деле же Лань Ванцзи хорошо понимает и в равной степени восхищается преувеличенной пылкостью эмоций актеров, их игрой свобод, комедией масок, которые столь далеки от его бесцветной выверенной манжетами жизни. Он находит в этом свой особый ренессанс. Часы отбивают фуэте, и Лань Ванцзи приземляется на мягкое кресло передних рядов, отделанное ализариновым бархатом. Свет гигантских нависающих люстр преломляется в огненных кристаллах хрусталя, заливая партер и балконы праздничным блеском. Но и ему суждено затихнуть. Несколько предупреждающих звонков — и смеющиеся голоса растворяются в полушепотах, а затем и вовсе тонут в предвкушающей тишине. Занавес раздвигается. На сцене вспыхивает белое пятно света, озаряющее одинокого актера, застывшего в болезненно разбитой позе посреди декораций. Молодой юноша, высеченный словно из молочного жемчуга и лунных камней, хватается за свои струящиеся русые волосы так крепко, будто готов треснуть от переживаемой одному ему известной внутренней муки. У Лань Ванцзи перехватывает дыхание от этого мимолетного акта трагедии и красоты. Юноша извивается и кричит реплики проклятий ничего не понимающему зрителю, воет и мечется по сцене, как самодур. Это зрелище кажется удивительно жутким, но обещающим хорошую фобеторовую предысторию. Этот юноша до одури убедителен в своей игре. И хорош собой. Он двигается так резво и строптиво, что венок сатира, коронующий его голову, но, вероятно, изначально плохо закрепленный и уже немного съехавший набекрень, устремляется прямо к первым рядам у сцены. К начищенным до блеска туфлям Лань Ванцзи. Актер словно не обращает на это никакого внимания, выдерживая профессиональную этику, доигрывает свой перфоманс и незаметным бликом скрывается за тяжелым полотнищем занавесных штор. Лань Чжань подбирает венок и задумчиво крутит его в руках. Спектакль идет, а минутные стрелки отплясывают все более бескомпромиссно. Лица и маски сменяют друг друга в слишком бешеном темпе для человека, чьи мысли заполнило лишь одно красивое лицо, укрытое под венком из ежевики, цветов, шипов и ветвей дуба. Его первобытность роли, тонкие черты лица, лёгкие светлые одежды, разливающиеся волнами по точеной фигуре с ажурно хрупкой талией — образы, которыми мужчина захлебнулся, и так и не смог всплыть наружу. Лань Ванцзи покидает свое кресло с первым отзвуком антракта и вспышкой теплого разливающегося по всей зале света. Он заворачивает в пустынные коридоры даже с излишней резкостью для человека, который хочет просто вернуть бутафорский реквизит. В отдаленной части раздаются приглушенные смешки. Он приближается к двери с потертой надписью «Гримерная». Лань Ванцзи не стремится нарушать идиллию места, где его не ждут. Он чувствует себя излишне грузной тучей, теребит пуговицы в нерешительности. И все же стучит. Костяшки пальцев бьются о дерево, но ответа не получают. Тишина, натянутая по струне нервов. Лань Чжань приоткрывает дверь, и его обдает резкостью терпкого запаха с примесью чего-то сладкого, будто сахар, утопившийся в вине. Каморка гримерной оказывается меньше, чем ожидается от прославленной артистичной труппы, трубящей о своей богемной славе на всю страну. Его взгляд скользит по кисточкам, обрывкам тканей, смятым бумажкам, баночкам туши и… двум сосудам вина. — Так вот откуда этот запах. — Запах? Плечи Лань Ванцзи предательски дергаются, и он всматривается в отражение зеркала перед собой. За его спиной стоит красивый юноша. Все такой же красивый, однако теперь Лань Чжань может рассмотреть это намного лучше. Те же легкие одежды, теперь правда еще с меньшим успехом укрывающие обнаженную под ними грудь. Те же русые волосы, но слегка растрепавшиеся. И толстый слой пудры, покрывающий его шею и щеки. — Что за запах? Юноша прикрывает за собой дверь, отрезая их обоих от внешнего мира. — Я… венок. Лань Ванцзи отводит взгляд и поднимает руки. Юноша рассыпается звонким смехом. С лисьим прищуром он подплывает к мужчине, почти на голову выше его самого. — Вы венок? Приятно, а я Вэй Усянь. Кладет свои теплые руки поверх холодного мрамора рук Лань Ванцзи. — Нет, я хотел вернуть вам венок. В голосе Лань Ванцзи нет ни намека на дрожь, однако разряд чего-то до боли похожего на это пробегает мурашками по позвонкам. Вэй Усянь, кажется только теперь рассмотрел, что за венок в руках держит мужчина. Он аккуратно забирает его из длинных пальцев, пару раз оценивающе вертит и наконец встает на носочки. Немного усилий, ловкости рук и проворности — и ветки да ягоды теперь становятся комичным дополнением к строгому образу оторопевшего мужчины перед ним. И снова этот сладкий смешок. — Вам идет даже больше, чем мне, мистер Венок. Лань Ванцзи молчит. Он пьян? И часто актеры пьют перед игрой? Часть пудры осыпается на пиджак, когда Вэй Усянь приближает свое лицо к нему. Лань Ванцзи словно обжигает раскаленным железом, когда пальцы юноши заигрывающе пробегают по оставленным пыльным пятнам. Он виновато делает вид, что пытается смахнуть, при этом все активнее прощупывая надежно укрытый под слоем делового официоза силуэт. — Ваш спектакль… Вэй Усянь подталкивает мужчину к гримёрному столику. — Вы были так заворожены мной, что не слышали монолог? Лань Ванцзи сглатывает. — Сатир умер еще до начала спектакля. Горячее дыхание, хруст пуговиц, треск. Венок снова оказывается на полу. Стон Вэй Усяня накрепко оседает горячим флёром на губах Лань Ванцзи, когда юноша притягивает его к своему лицу. У Лань Ванцзи рябит в глазах, а в висках пульсирует так, словно что-то внутри вот-вот зверски лопнет, он морщится, напрягается весь, словно каменный исполин, не смея шевельнуть даже кончиком пальцев. В ушах замирает звон и давящий белый шум нереальности происходящего, а минуты для него застывают мухами в янтаре. Он не знает, как ответить, нужно ли поцеловать в ответ или наоборот отстраниться, пока его губы совсем обмякают, не в силах сопротивляться пьяному натиску этого красивого юноши, сейчас больше похожего на обаятельного черта или демоненка, нежели на человека. Разве могут люди искусства быть такими бессовестными? Сладкие, мягкие губы впиваются так, словно из Лань Ванцзи собираются высосать последние остатки благопристойности. Он с трудом отрывается, захлебываясь воздухом. — Что вы делаете? Мы… ах… Он чувствует, как юноша легонько прикусывает его припухшую нижнюю губу. — Мы не можем. А что если люди сюда… Вэй Усянь невинно ухмыляется, смиряя мужчину долгим изучающим взглядом. Затем беззаботно взмахивает кудрями и оглядывает гримерку, будто и не засасывал едва знакомого мужчину секунду назад. Его взгляд деловито блуждает по полкам, столику, стульям, куче хлама и разбросанных вещей, пока не останавливается в одной точке, загоревшись дьявольским огоньком. — Вот вы где! Он выдвигает пару пыльных коробок из-под горы набросанных костюмов и париков, и вырывает оттуда две венецианских маски: одну темно-синюю, обрамленную серебряной росписью акриловых узоров по каемке, а вторую золотисто-красную, словно китайский праздничный дракон. Поправляет мягкие волосы Лань Чжаня и завязывает веревки маски в узелок на его затылке, второй же укрывает свои глаза. В этих масках мужчина и юноша становятся похожими на грациозный серебряный полумесяц, отражающий огонь солнца, заливающегося прямо перед ним лучезарной самодовольной улыбкой. — Теперь никто нас не узнает. Лань Ванцзи недоуменно касается пальцами холодного гипса на своем лице. — Представьте, что вы лишь актер, а это — спектакль. Давайте вместе насладимся нашей игрой. Последние слова Вэй Усянь вышептывает мужчине на ухо, тихо-тихо, так, чтобы только они двое знали про их маленький грязный секрет в этом богом забытом месте. По крайней мере до следующего антракта. Он расстегивает пуговицы пиджака и проводит миловидными пальчиками по рубашке, опускаясь все ниже и ниже. Каждое его касание мурашками рябит по груди Лань Ванцзы и отзывается сотней тихих вздохов над его ухом. Вэй Усянь, кажется, продолжает что-то мурлыкать ему, но Лань Ванцзы не слышит, он чувствует сейчас лишь прикосновение горячей ладони к своему паху, которая словно невзначай скользнув по его возбужденному члену, тут же сворачивает к внутренней части бедра. Будто бы это шаловливое действие совсем не подразумевало под собой какого-то поспешного распутства — так мгновенно оно закончилось. И все же Лань Ванцзи вздрагивает, будто натянутая струна гуциня, которую ласково ущипнули, и охает. Вэй Усянь даже не пытается подавить смешок. — Такой чувствительный. О! Юноша наконец отлипает от своей несчастной жертвы, зардевшейся красным румянцем, и отстраняется в сторону сосуда с вином. Он с надеждой трясет бутыль, проверяя осталось ли там вообще хоть что-то, и удовлетворенно кивает после ласкающего слух «бульк!», отозвавшегося со дна. Затем запрокидывает голову, являя мужчине точеный профиль, полный юношеского очарования, обрамленный светлыми кудрями, и делает пару глотков. Лань Ванцзы не может оторвать взгляд. Словно дикий распаленный зверь, которого не кормили несколько дней, он завороженно смотрит на то, как поднимается и опускается кадык юноши, жадно пожирая эту картину глазами. Вэй Усянь, вдоволь насладившись, утирает рот рукавом и вновь оказывается прямо у лица Лань Чжаня. Юноша настойчиво надавливает тому на плечи, так что мужчине ничего остается, кроме как сесть на гримерный стол, упершись в него обеими руками. Вэй Ин с легкой небрежностью, расправив подолы своего белого, полураспахнутого одеяния, удобно усаживается тому прямо на колени и рукой задирает его подбородок. Мягкие горячие губы вновь переплетаются, однако на этот раз Лань Ванцзи ощущает привкус чего-то терпкого на своем языке, отзывающимся легким жжением в горле. Он пытается отстраниться и прокашляться, однако сильные руки возвращают его обратно, а губы лишь крепче впиваются, продолжая вливать вино ему в рот. Вэй Усянь отрывается лишь за тем, чтобы сделать еще глоток и повторить все то же самое. Вдоволь наигравшись, он отдаляется, внимательно всматривается в глубину светлых глаз, будто выискивая там заветные дикие искорки. — Высунь язык. Его шепот сладок, словно мед, однако совсем не расположен к отказу. Лань Чжань послушно приоткрывает рот и высовывает язык. Холодный алкоголь стекает по его губам, подбородку и алыми каплями оседает на идеально белой рубашке. Что-то попадает в горло — и Лань Чжань жадно глотает, медленно но верно входя во вкус пьянства и раздолья. Сосуд пустеет, и Вэй Усянь швыряет его подальше, вновь яростно впиваясь в губы Лань Ванцзи. На этот раз их поцелуй куда более интенсивен, их языки сплетаются в горячем танце, проникая меж зубов, а губы, едва отдаляясь громким причмокиванием, вновь сталкиваются в безудержной страсти. Юноша опускается все ниже, проводя языком по подбородку и следуя по дорожке из следов стекающего вина, медленно двигается от подбородка к шее, а от шеи к ключицам, слизывая все до последней капли. Лань Ванцзи дрожит. Последние мысли покидают его голову, оставляя место лишь для путаницы из чувств, слишком ярких для него, оттенков страсти, настолько переполнивших чашу его терпения, что еще секунда — и оно перельется за край и превратится в настоящую животную похоть. Все пуговицы расстегнуты, вернее сказать, оторваны и раздербанены, а рубашка распахнута донельзя, представляя взору бледный мраморный торс, изрисованный рельефом умеренной мускулатуры. Вэй Ин восхищенно присвистывает, повторяя указательным пальцем все изящные изгибы на теле мужчины, на чьих коленях он так удобно устроился, и с наслаждением провожает смущенный взгляд Лань Ванцзи. Россыпью нежных влажных поцелуев Вэй Усянь проходится по груди, соскам, прессу, пока не достигает низа живота. Целует еще несколько раз вокруг пупка, вырывая тихие всхлипы у Лань Ванцзи, и наконец останавливается губами в самом желанном разгоряченном месте. Он приоткрывает рот и, едва высунув язык, почти невесомо проходится по набухшему бугорку штанов. Прижимается лицом сильнее и жадно вдыхает аромат, при этом взгляд его, цепкий и до одури соблазнительный, неотрывно выдерживает зрительный контакт. Лань Чжань, ощущая, что готов расплавиться под этим горячим, словно бурлящая лавовая патока, взглядом, отводит глаза и нервно сглатывает. Уголки губ Вэй Усяня растягиваются в игривом оскале. — Как же это мило. С этими словами он резко стягивает штаны мужчины, в которых тому уже довольно давно стало нестерпимо тесно, и оголяет большой, налитый вожделением ствол, сочащийся соком, а также упругие сексуальные ягодицы, весьма кстати отражающиеся в приглушенном блеске гримерных зеркал за его спиной. Юноша восторженно ахает и развратно облизывает губы. Руками разводит крепкие ноги. Проводит тонким пальчиком вдоль члена и опускается к яичкам, и это отзывается энергичным подергиванием помимо воли своего хозяина. Лань Ванцзи начинает казаться, будто его прерывистое тяжелое дыхание непростительно громко наполняет эту небольшую комнатку и может стать причиной их раскрытия, поэтому, сжав руками стол до побелевших костяшек, задерживает дыхание так, чтобы ничего не слышать, кроме бешеного танца собственного сердца. Однако все его старания быть потише вдребезги разбиваются о громкие пошлые хлюпанья, последовавшие за плотно сомкнутым кольцом губ Вэй Усяня на члене. Влажный и теплый язык оплетает его и затягивает глубже, прямо к горлу, навстречу похабным мелодичным стонам, которые Вэй Усянь даже не старается сдерживать. Будто одурманенный он двигается на встречу раскаленной плоти, постепенно набирая темп. Одной рукой он крепко сжимает у основания, второй проводит по слегка вспотевшим и оттого холодным бедрам. Ноги Лань Чжаня начинают слегка дрожать. Через маленькие прорези в венецианской маске видно не слишком много: он видит спутавшиеся воздушные локоны, розовые покатые плечи, напряженную шею, но, к сожалению не видит самого лица юноши, что прямо сейчас истекает слюнями у его ног. Это лишь добавляет перца ощущениям, и мужчина с низким рыком запрокидывает голову, расплавляясь в горячей неге удовольствия. Лань Ванцзи не знал как много прошло времени прежде чем кончики пальцев его ног занемели, голову накрыло оглушительным звоном, а низ живота заполнило пульсирующей искрой. Возбуждение, набухшее и накопившееся в нем, готово было с треском лопнуть и с жаром разлиться по всему трепещущему телу. Еще пара резких движений — и член выскальзывает из горячего рта, натягивая паутинку слюней, и разряжается. На золотисто-красной маске теперь видны белые вязкие капли, которые медленно стекали с гипса на нежную кожу щек юноши. Покрасневшие опухшие губы Вэй Ина были полуоткрыты, тяжело и устало вбирая в себя остатки отрезвляющего воздуха. Лань Ванцзи смущенно бормочет: — Простите, я не должен был… — Конечно, не должен был! Это была моя любимая маска! С наигранным драматизмом Вэй Усянь вытирает рукавом щеки и расслабляет завязки маски, наконец вновь освещая комнату своим лучезарным обаятельным лицом. И хоть с выражения этого лица явно считывался победный триумф, все же в глазах неустанно плясали дикие огоньки. Лань Ванцзи уже успел выучить — эти шаловливые огоньки не предвещали ничего пристойного. Вновь осмотрев свою маску, павшую далеко не самой славной смертью, Вэй Усянь выдыхает как будто излишне резко и преувеличенно. — Если бы ты только знал, мистер Венок, сколько эта маска стоит… Она проехала со мной по всему миру прямиком из Италии. Эта маска повидала столько всего, но такое… Это возмутительно! Лань Чжань, хоть и понимая по шутливому тону юноши, что это все не более чем очередной легкий каприз, все же отчего-то покрывается гусиной кожей и слегка поджимает губы. Вэй Усянь же, отбросив «яблоко раздора» куда подальше под стол, поднимается на ноги и с заговорщическим видом наклоняется к уху мужчины. — Однако ты можешь отработать ее цену. Белая накидка спадает с его плеч, обнажая тонкую талию, гибкие мышцы и слегка худощавый облик. От его изначально бледной сливочной кожи, сейчас принявшей персиковый распаленный цвет, веяло актерской изящностью, изнеженной богемным образом жизни человека, уверенного в своей красоте и никогда не сталкивающегося с отказом. Что ж, кажется, Лань Ванцзи не собирается нарушать эту традицию. Мужчина хватает его за запястье, притягивает к себе и целует, крепко сжав пальцы второй руки на податливой мягкой талии. От силы, с которой он это делает, на нежной коже расцветают белые полосы, которые затем, словно проведенной по белой раскраске акварелью, заполняются амарантовым цветом. Резким движением Лань Ванцзи переворачивает Вэй Усяня и придавливает того лицом к зеркалу, укладывая животом на гримерный стол и поднимая его задницу повыше. Вэй Усянь только успевает томно выдохнуть, покрывая свое отражение в зеркале туманом горячего воздуха, и упирается ладонями в твердую поверхность стола, который теперь, казалось, испытал на себе даже гораздо больше, чем пресловутая венецианская маска. Сейчас в играющих бликах отражения зеркал глаза Вэй Ина, разнузданные, ожидающие, жаждущие встретились с глазами мужчины в маске, чьи плечи покрывал каскад шелковых черных волос, чей торс, испещренный красотой и силой, вздымался и опускался с каждым глубоким вдохом и чьи руки цепко сжимали ягодицы Вэй Усяня. Раздвинутые ноги обнажали самый постыдный вид, который только можно было себе представить, что, впрочем, Вэй Ина или же игривое вино внутри него волновало мало, и он лишь выше задрал бедра. — Ну же! Лань Ванцзи осыпает поцелуями его лопатки, нежно, неторопливо опускаясь губами по спине, все так же крепко удерживая его задницу руками. Спускается к ягодицам, награждая их невесомыми теплыми поцелуями, слегка прикусывает, пока тонким длинным пальцем проводит по складке между. Это движение цепной реакцией вызывает целый фейерверк трепета по телу юноши, и он раскрывает рот в молчаливом стоне, желая двинуть бедрами навстречу пальцам. Однако Лань Ванцзи не вводит палец, просто аккуратно проводит полукругом у входа, не слишком сильно надавливает, но достаточно для того, чтобы вызвать приятное тягучее чувство, и убирает руки. Вэй Усянь, прежде чем понять в чем дело, с шипением резко втягивает в себя воздух и наконец разливается в протяжном стоне — мокрый горячий язык касается его промежности. Лань Чжань не спешит, со свойственной ему сдержанностью и аккуратностью он мучительно медленно скользит языком по пульсирующей плоти, будто выверяя каждый миллиметр тела и как можно внимательней изучая реакцию обладателя такой аппетитной задницы. Член Вэй Усяня подрагивает, истекая каплями смазки, которые размазываются по столу с каждым бесстыжим толчком бедер и растягиваются в мокрые нити, прилипающие к члену. Вэй Усянь внезапно сам для себя теряет лидерство, все свое прежнее гордое бахвальство, медленно рассыпаясь под сильными властными руками и крайне настойчивым языком, который проникает все глубже внутрь. Его уши пылают, а пальцы скребут по запотевшему стеклу, он всхлипывает почти жалобно, ощущая себя словно в ловушке, в которую сам же себя и посадил. Там, между раздвинутых ягодиц, очень мокро и скользко. Вэй Усянь открывает глаза и видит, как в зеркале отражается его раскрасневшееся искаженное похотью лицо, совсем не похожее на то ангельское личико мальчика, которое очаровывает одним взмахом ресниц со сцены. Сейчас этот мальчик жадно насаживается на язык, прочно устраиваясь на лице мужчины, чьего имени он даже не знает. Сколько прошло времени уже вот так? Кажется, будто скользкие движения и развратные звуки заменили им отсчет секунд. Вэй Усянь, будто в тумане, отстраняется и голодными глазами опускается к паху Лань Ванцзи, удовлетворенно убеждаясь, что не только он один в эту секунду сходит с ума от возбуждения, которое раскалывает его голову словно пиньяту из папье-маше. Он грузно переворачивается затекшим телом на спину и приглашающе раздвигает ноги. — Скорее же, я готов. Я хочу, чтобы ты натянул меня до краев. Хочу твой член в себе. Хочу тебя. Кажется, после этих слов Лань Чжань мало что помнил. Только как в глазах потемнело, как он грубо развел чужие бедра, как пристроил вновь набухшую горячую головку у входа, как медленно надавил и вошел. Только одной головкой, но этого было достаточно, чтобы Вэй Усяня пробила дрожь. Он всегда был крайне узкий, сколько бы раз он не развлекался с игрушками или с красивенькими поклонниками. Первое время всегда нужно было привыкнуть. Лань Ванцзи внимательно заглядывает в его глаза, страстно и опаляюще проводит взглядом по разбросанным волосам, вставшим бусинкам нежно-розовых сосков, по стекающим капелькам пота — все это отзывается глубинной животной страстью в его сознании, перемешивая мозги в кипящую кашу. Он хочет овладеть им, затрахать до криков и умоляющих стонов, так, чтобы его миленькие глазки закатились в неге эйфории. Но он не двигается. Лишь нежно целует его изящные стопы, мягко поглаживая чувствительную кожу на внутренней части бедер, давая Вэй Усяню время расслабиться. И это помогает. Вэй Ин откидывается назад, выгибая поясницу, и глубже насаживается на член. Потихоньку, очень аккуратно вводит толстое обжигающее естество в себя, пока не чувствует знакомый резкий разряд в той самой точке, щелчком переключая весь бурлящий поток его мыслей на одну единственную, бегущую красной неоновой строкой в глазах — «хочу еще». Его ведет, разум раскалывается на части, словно застывшая глина, которая зацвела трещинами. Он толкается, жадно, неистово, двигает бедрами в такт с точностью, понятной лишь им двоим в этот накаленный до предела момент, хлопая вспотевшей кожей и надрывно поскуливая. С каждым толчком он чувствует как его кожа растягивается, гибко и податливо, словно он был рожден для того, чтобы принимать этот до одури твердый член. Вэй Усянь едва успевает сглотнуть между криками, которые Лань Ванцзи с силой вытрахивает из него, вбивая лопатки плотнее в дерево стола. Кожу спины натирает, ноги заведены столь высоко, что мышцы начинают ныть, голова запрокинута так, что легонько бьется макушкой о зеркало позади — все тело предательски сдает позиции, но Вэй Усянь не собирается сдаваться, он просто не может позволить себе проиграть в игре, которую затеял сам. В конце концов, правила игры здесь устанавливает он. С надрывным рыком он резко подается вперед и цепляется за широкую грудь мужчины, зубами вонзаясь в шею. Лишь благодаря молниеносной реакции Лань Ванцзи они оба не валятся на пол, а остаются на своих двух. Вернее сказать, Лань Ванцзи на своих двух, а Вэй Усянь повисает на нем, скрестив свои ноги у того за спиной, накрепко вцепившись когтями в крылья лопаток мужчины. Однако всего через каких-то пару мгновений Вэй Ин обнаруживает, что в такой позе едва ли легче контролировать процесс, если даже не наоборот — он заметно обмякает и просаживается вниз в руках мужчины. Лань Ванцзи перехватывает юношу поудобнее и берет инициативу на себя, с каждым хлопком бедер точно и выверено стальной хваткой насаживая на себя и двигая его тело так как вздумается, словно покорную игрушку. Вэй Ин уже практически физически ощущает, как тепло его влажного прерывистого дыхания растекается по чужой коже. Дурманящий запах вина и аромат сандала переплетаются на их плечах, в их волосах, оставляя этим двоим повернутое вспять время, текущее снизу вверх, нереальное, но такое интимное. Звуки этой близости сейчас нарушали лишь невнятные бархатные шепоты, бесстыдное хлюпанье и звонкий юношеский голос, нестройно разбивающийся о шлепки тонкой ладони по бедру. Это было похоже на самый настоящий безумный макабр, закулисное теневое представление, в котором актеры наконец-то предоставлены лишь самим себе — ни публики, ни дешевого спектакля, выставленного на торги зрительскому аукциону. Только переплетение горячих тел, забывших о стыде и чувстве вины. Когда все заканчивается Вэй Усянь с замутненным кварцевой дымкой взглядом сползает на пол. Казалось, ему было даже физически тяжело дышать. Руки бессильно раскинулись на полу, голова повисла. Лань Ванцзи, оглядывая эту сладостную картину, с минуту молча стоит, а затем подбирает с пола отброшенный венок с вплетением ежевики, цветов, шипов и ветвей дуба и небрежно коронует им растрепанные локоны утомленного юноши. Теперь сатир и правда умер.