Переплетение

До встречи с Хаксом у Рена никогда не было видений Силы. Он ждал их, с нетерпением и страхом, в которых никогда не признавался — еще до школы Люка, до тихого шепота Сноука, что раздавался на периферии сознании в предсумрачный час. Он ждал, даже не сумев выбрать, что именно хочет увидеть — проблески забытого прошлого, или ясные, пугающие неизвестностью картины из возможного будущего. Он ждал, ждал и продолжал ждать, покорно и почтительно вверяя себя Силе — ее воле, жестокости и щедрости. И старался не вспоминать, что ее обладатели могли не увидеть ни одного видения за целую жизнь, если таково было ее решение. Ему оставалось лишь надеяться, что на его долю выпадет такой шанс. Но когда это все же происходит — уже годы спустя, после предательства и смерти Бена Соло, после того, как им завладевает Первый орден — он едва сдерживает разочарование, холодное и липкое, словно он ступил в топкое болото Дагобы. Он ждал совершенно другого, с досадой осознал Рен, и это осознание болезненно вспороло его гордость, словно мономолекулярное лезвие. Столь долгое ожидание исказило, приукрасило выдуманную им же самим картину — и когда это все же случается, это не похоже на что-то величественное, и не похоже на благосклонность или священное благословление Силы. Кайло едва ли поверил, что это действительно принадлежало ему, а не кому-то другому. Видения чем-то отдаленно напоминали сны — с той лишь разницей, что отчетливо казались ему чуждыми, незнакомыми. Посторонними. Они не были рождены его собственным сознанием: они были показаны ему извне, словно искусно проецированные голопроектором изображения — подвижные и цветные, не объятые бледно-голубым свечением, без привычного мерцания и искажающих помех. «Они красивы, — смутно подумал он, напряженно вглядываясь в них, — красивы, несмотря на содержание». Кайло медленно открывает, а потом вновь закрывает глаза, но образы никуда не уходят. Только продолжают появляться, раз за разом, даже не думая оставить его в покое. В них Хакс всегда был рядом. Рен видел и себя, изредка, и со стороны — спокойно всматривающегося в незнакомый ему океан, с царственной грациозностью шагающего на мостике, среди украшенных драгоценными металлами стен, сидящем на грубом каменном ложе, заменяющим Верховному лидеру трон. Его лицо было то умиротворенно расслаблено, то в гримасе ярости, а голос из глубокого баритона плавно и незаметно перетекал то в громкий крик, то в ласковый шепот. Но чаще, чем себя самого, он видел в видениях Хакса. Он всегда был где-то поблизости — стоял за его правым плечом или вровень, не скрывая горделивой и ровной осанки, неспешно ступал рядом, подстраиваясь под его шаг и словно бы не замечая роскошное, столь далекое от привычного ему аскетизма, убранство вокруг них, и лежал рядом, изнеможенный на вид, на влажной от пота простыни, являя собой сосредоточение мягких и податливых линий. В одном из видений в волосах Хакса проскальзывает седина — иссера-серебристые пряди на висках. В другом же, расплывчатом и оставляющем разводы в мыслях, он облачен в белый, словно поверхность Илума, с золотой окантовкой мундир. Где-то он поправляет плащ, издали похожий на небольшой звездопад, где-то — жалит бледностью обнаженной кожи. В каких-то видениях они разделяют поцелуй, преисполненные необъяснимой, совершенно удивляющей Рена привязанностью, в каких-то скалятся друг на друга, словно обезумевшие от голода массиффы. Союзники, любовники, враги. Всегда рядом. Он крепко зажмуривается, будто в знак протеста, отчаянно пытаясь спастись от вездесущих образов, преследующих его даже во сне. Бесполезно. Тщетно. Напрасно. — Крифф, — устало ругается Рен, и на изнанке век начинают вырисовываться очертания новых образов. — Крифф, крифф… Конечно, он задумывался, почему именно сейчас. Возможно, вскоре его ожидал переломный момент, уже успевший расколоть его будущее на множество переплетенных друг с другом ветвей — может, ему лишь оставалось сделать выбор. Но его Сила должна была указать на верное решение, должна была направить его, с горечью размышлял Рен. Видения должны были помочь, но вместо этого они сбивают с толку: он путается в этом переплетении нитей, словно пойманное насекомое, и с каждым днем они все больше напоминают ему умело сотканную липкую паутину, он задыхается в тугих сетях, словно выловленная из родных вод рыба, и лишь отчасти это вызвано острым, пронзающим грудь изумлением, в то время как ему предстают очередные видения. В какой-то из дней он видит ребенка. Образ невыразительный, блеклый, но по-прежнему явный. Округлые, усыпанные несколькими родинками бледные щеки, темные и вьющиеся волосы, крупная нижняя губа и узкий подбородок, заставляющий его маленькое лицо напоминать по форме сердце. В первые секунды Рену кажется, что это прошлое — и он оказывается обманут собственным предположением. Ребенок так сильно похож на него самого, что он почти упускает одну из деталей — глаза. Темно-зеленые, пестрые. Так сильно похожие на глаза Хакса, пусть и без привычного ряда рыжих и тонких ресниц. Сращивание генов, думает Рен, и почти хочет разбить голову о жесткое изголовье кровати или аккуратный угол рабочей консоли. Образ идет сетью трещин, крошась, будто камень. В каких-то видениях есть только смерть. Он видит собственное тело, растворяющееся среди тяжело оседающей пыли. Видит яркий, словно мимолетный блик, бластерный выстрел, прошивающий грудь Хакса насквозь. Видит гибель своих рыцарей, одного за другим. Они видит сценарии — эти и многие другие — что поселяют в нем лишь смутный ужас, который у него не хватает решимости отвергнуть. Рен проводит следующие часы за кропотливыми медитациями, но они не дарят утраченный контроль. Казалось, Сила избрала ему худшую участь. Она щедро преподносила одно, но алчно утаивала другое — она являла смерть, но скрывала то, что ее повлекло. Жестокость, так схожая с его собственной. Его не удивляет, что в видениях почти нет Сноука. Нет ослепляющей и заставляющей померкнуть сознание боли от вызванных им молний. Нет его голоса. Нет пренебрежительного взгляда его водянисто-синих глаз. Лишь располовиненное тело, по-прежнему облаченное в золотистое одеяние — в ошметки, едва держащиеся на изувеченном теле. Лишь отрубленная голова, неуклюже катящаяся с помоста на вычищенный до блеска пол тронного зала. Рен не пристыжен подобными предательскими мыслями — он знал, что присутствие Верховного лидера лишь временно. Сила подтвердила это, окончательно уверив его хоть в чем-то. Казалось, в его судьбе не было места никому, кроме Хакса. В самом начале Кайло отторгал эту истину, как здоровые ткани отторгают сгнивающую плоть. Он пытался отрицать, пытался отмахиваться, словно от назойливой и бредовой идеи, продолжающей всплывать в его голове помимо воли. Он ограждал себя, но осознавал, что это было так же тщетно, как и все, что касалось этих видений. Но смирение не оказалось таким горьким, каким он успел его представить. На самом деле, это впервые за многие дни привносит в него покой — словно он прекратил состязаться с силой сотрясающих его тело волн, стоя на неаккуратной линии шумного прибоя. — Вы верите в судьбу, генерал? — интересуется он однажды, когда они возвращаются к собственным апартаментам после одной из многочисленных смен. Вопрос начинает казаться глупым, как только он его задает. Рен был уверен, что знал, каким будет ответ: Хакс никогда не озвучивал, не утверждал напрямую, но все в нем — прагматичность, рассудительность и приверженность простой логике — говорило о том, что он презирает мистику в любом ее проявлении. Презирает любую из существующих в этой Галактике религий, презирает слепую и безмозглую веру в нечто возвышенное, презирает саму концепцию того, что каждому уготовано пройти по выбранному им кем-то другим жизненному пути. Он говорил с пренебрежением даже о Силе — и, казалось, получал от этого удовольствие — хотя не раз становился свидетелем ее возможностей, и того простого факта, что она действительно существует, пронизывая все вокруг, и даже его самого. И все же, сейчас Рен даже не отводит от него взгляд, ожидая ответ, пока рожденные Силой грезы — отдаленные и полузабытые в этот момент — скользят вдоль изнанки черепа, вспыхивают перед глазами в виде неясных и бесформенных образов. Продолжают изводить его, и оплетать горло, пока не заставят дыхание на мгновение прерваться. Искусственный свет палубы неаккуратно очертил строгий профиль Хакса, когда тот снисходительно повернулся к нему. Складывалось впечатление, он сдерживал порыв вскользь и легко рассмеяться. На какое-то краткое мгновение эта картина показалась Кайло лишь частью видения, мимолетного и хрупкого, как истончившийся пергамент — того самого, в котором в золотых волосах Хакса прослеживалась седина. Тогда он точно так же склонял голову в его присутствии, а потом обернулся через плечо, почтительно и с королевской статью, ранее ему не характерной, и взгляд, направленный вперед, на скрытого вне образа Рена, таил в себе теплоту кореллинских закатов, не в сравнении с взглядом Хакса сейчас — пронзительном, по-строгому холодном. — Разве вера в подобное не присуща исключительно отсталым цивилизациям? — учтиво заметил Хакс. — Тем, что предпочитают молиться Богам рек и озер, боясь затопления их общин, но и пальцем не пошевеливших, чтобы построить примитивную плотину. Хакс ожидаемо упомянул религию. Рен не был удивлен, лишь слегка омрачен разочарованием, что тот привычно уходил от ответа. — Любая цивилизация из ныне существующих прошла через это. Даже люди в свое время имели Богов. — Тогда я несказанно рад, что в какой-то момент развития мы отошли от легенд и мифов, — сухо заметил Хакс. — Я удивлен, как с подобными устоями было возможно хоть какое-либо развитие. — Вас так пугает перспектива покориться собственной судьбе? — Где бы мы с тобой сейчас оказались, Рен, если бы позволили всему идти своим чередом? Само понятие судьбы кажется довольно несправедливым, вам так не кажется? Слова генерала, произносимые на фоне стремительных и четких шагов, напоминали неприкосновенный постулат, с особой жестокостью вбитый в голову. Не кем-то другим, нет — годами жизни, в течение которых эта убежденность росла и множилась, с изощренной и почти иррациональной неприязненностью относясь к тем, кого Вселенная посмела одарить богаче, чем одарила его самого. Несправедливость в самом чистом ее виде. Рен спросил почти с любопытством, вновь предвидя ответ: — Вы не верите, что вам было предписано стать генералом? — Нет, — легко ответил Хакс, прежде чем отвести взгляд, когда понадобилось приложить ладонь к кодовой панели двери. — Мне было предписано умереть на Арканисе во время осады, и быть похороненным под наспех брошенным на мое тело пластом земли. Доброй ночи, Рен. Шипение закрывающейся перед его лицом двери становится для Кайло негласным окончанием разговора. Он подозревает, что Хакс более не позволит коснуться этой темы — его полупрозрачная и эфемерная аура, существование которой он так яро продолжал отвергать, излучала лишь гнев, застарелый и с шелестом рассыпающийся, словно вылепленная фигура из песка. Он не получает желаемого от этой короткой беседы — на самом деле, Рен начинает сомневается, что в его ситуации что-либо может помочь. В голове до сих пор грозилась поселиться беспомощность, грозилась затуманить отчетливо звучащие в ней мысли, отравить его — и душу, и тело. Потому что видения Силы продолжались. Рен перебирает их теперь почти лениво, словно перещелкивает кадры голофильма. Они более не врезаются в него, словно лезвие его светового меча. Нет, они плещутся на границе сознания, и накатывают безмолвно и неожиданно, напоминая спокойные, безмятежные волны Серебряного моря, которыми он неохотно любовался в далеком детстве на миролюбивой Чандриле. Сила не прекращала подавать ему знаки. Она подталкивала его к чему-то, и рожденные ею видения все так же вызывали смятение, сумбурное и горячее, словно раскаленная мустафарская лава. Он продолжает видеть в них прищур зеленых и острых глаз, продолжает видеть медь волос. Продолжает видеть и себя: беспечного и беззаботного, взбудораженного предстоящей расправой или со всей страстью занимающегося любовью. В ясных видениях он видит Люка, изнуренного либо самим временем, либо битвой, видит собственное ожесточенное от ненависти и скорой мести лицо, а под ногами — алебастровую неровную землю, израненную подошвами их сапог, на которой словно проступает кровь. В более редких видениях он видит Набу, такую же величественную, как и всегда: в этих образах есть тонкая и резкая линия сверкающих на полуденном солнце разогретых перил, есть белая одежда и звенящие бокалы с красным вином, а позади — стены резиденции, именно такой, которую он всегда и хотел. В самых расплывчатых видениях он видит того самого ребенка, смело выглядывающего из-за плеча Хакса. Он смотрит на него темно-зелеными и невинными глазами. Хакс что-то ласково шепчет ему на ухо — в этом неясном шепоте есть что-то заговорщическое, разбавленное слабо мерцающим, будто тлеющие угли, весельем — и зеленые глаза смягчаются, как порой смягчались у самого Хакса, изредка позабавленного удачной шуткой. Могло показаться, что в этой сцене он был лишь наблюдателем, молчаливым и безликим зрителем, застывшим где-то позади, но вместо этого Рен чувствовал, что был неотъемлемой ее частью. И когда он однажды целует Хакса — в действительности, не в одном из полустертых временем видений — он знает, что делает выбор. Хакс, решивший не отталкивать его, но внезапно притянувший ближе — делает свой. Рен не успевает пожалеть ни об одном из них. Куда бы ни привело это решение, он знает, что Хакс будет рядом.