Окровавленные губы.

Девица облизывает свои губы, ощущая дичайший голод. Боже, как же хочется смертной крови. Людской кровушки напиться. Демоница подавляет себя уже насколько десятков лет, чтобы не напасть на какого будь проходимца и не забрать у него душу. Но она терпит. Терпит вот так уж сорок лет. «Дьявольская зачистка» не убила её. Она смогла укрыться буквально пару месяцев назад. Спрятаться, разумеется, пришлось в более опасном местечке и обитать у Гречкина... Лучше уж подохнуть под серебрёной стрелой в сердце, чем терпеть очередной секс с парнем. За что так? Почему ей досталась именно такая участь? Зачистка пару месяцев назад и правда была cамая громадная за предпоследние тысячелетия. Многие сильнейшие бесовщины полегли под пулями смертных, забравшие вверх над всем вампирском родом, задумываясь, что сумеют ровняться с самим Всевышнем или Сатаной. Алина кое-как смогла выкарабкаться из горящего дома, где проживала со своим возлюбленным вот так уже более века. Он погиб. Умер cамой безжалостной погибелью. Девять выстрелов серебряными пулями в затылок. Мгновенная кончина. Алина бродяжничала по улицам после чистки. Вся побитая и окровавленная, силясь собрать в себе силёнки и заживить все кровоточащие раны. Она грохнулась прямо на улице, но уже через пару часов была в золотых стенах особняка Кирилла Гречкина. Страшно, больно и несносно. Она была для него лишь побрякушкой или что-то наподобие дворняжки, с которой можно сделать что угодно. Лиж бы укрываться от повторной зачистки. Запугивал чистками и именовал никчёмной. Лез и лапал. Но она же всё стерпит, а то он сам вручит её организации по фильтрации нечести и помрёт также от пули в затылок. Жизнь не мила ей. Не мила с этим упырём в теле смертника. И верит она, молится она, что скоро он снищет то, что заслужил. За все страданья её. За все касания непрошеные. Он отпивает коньяк из самой бутылки и ставит с хлопком на прикроватную тумбочку. Его ручища с обилиями перстнями проходятся по её груди, вычерчивая контур вокруг сосков и мазнув языком. Гречкин вскидывает плотоядный взор на девицу, подползая ближе к ней. И вот возвышается прямо над вампиршей. Очередные пошлости слетают с его губ, но девчушка не видит ничего, кроме его шеи. Один укус и этот подонок помирает прямо на её естестве, вдавив барышню вплотную к постели. Что же её останавливает? Правильно, ничего. Но она не чудовище. Гречкин - последний ублюдок, каких немало. Он груб и бесчеловечен. Блудлив и тщеславен. Каждый бы хотел лицезреть его скорейшую гибель. Ликовал бы каждый. Радовался, открывал шампанское для красного дня и учинил бы настоящее пиршество на костях. Желанье берёт вверх над дьяволицей, так же, как и над смертным, который уже принялся срывать всю одёжу с девчушки, нагло лапая её сухощавое тельце. Он лапает её тяжело вздымающуюся грудь, бёдра, ягодицы. Омерзительно. Кирилл вновь заливает в глотку коньяка, ставя его восвояси и только жутче раззадориваясь. Алина сглатывала. Она молила Господа, зная, что он не услышит, чтобы он хоть как-нибудь помог ей. Она вцепляется прямо в его губы, уже начиная извлекать свои длиннющие клыки, пока парень беспомощно унимает её в своих руках. Чертовщина. Полнейшая сатанинская учесть. Раздирает все губы, подобно необузданной кошке, и валит белобрысого на широченную койку. Та восседает на его груди, подкрадываясь, подобно хищнику на охоте. И молниеносно хватает Гречкина за ключицу, всей своей нечеловеческой силой прижимая его к постели и убивая все попытки подняться. — Ты гребанная чертовщина! — вопит Кирилл, силясь управиться с дитём искусителя, но всё в пустую. Та не слышит. Все человечьи вопли летают мимо ушей, а она сама гнётся, начиная пробираться к шее жертвы. Длиннющие клыки уже готовы вонзиться в cамую кожицу, навеки отобрав жизнь негодяя, но тот со всей силы отшвыривает Алину с себя, переворачивает и возвышается сверху. Его ручищи вплотную вдавливают девчушку в постель, пытаясь хоть как-нибудь удержать искусительницу. — Гречкин, ты мерзавец! Сгоришь в аду, как предпоследняя шавка! — взвизгивает Алина, стараясь вырваться, но тот, поганец, утыкает серебряную пульку ей прямо в обнажённую грудь. — Не смей трогать меня! Гречкин трусит. Не может он пристрелить живое существо. Его ручонки трясутся, пока он резво нацеливает револьвер напрямик в её грудь. Зажимая запястья своей широченной ладонью, он откладывает оружие и гаденько скалится. — Бесовщина, — цедит парень. — Осмелилась прикончить меня? Не кусай руку, которая тебя выкармливает, сучечка. — Быть может, я бы сделала поистине благороднейший поступок, избавив беспомощный смертельный мирок, от такого гада, как ты, — огрызается Алина, ощущая, как его руки только жутче стискивают запястья. Искусительница со всей своей демонической мощью, обрётшую ещё от покойного суженого Руневского, который, к горести погиб во время чистки. Она вырывается и вновь, на этот раз уже окончательно, вцепляется в глотку Гречкина, прорезая нежнейшую кожицу негодяя в своих клыках и чуствуя, как горькая кровушка стекает по её клыкам. Алина не намеривалась пить эту умерщвлённую папиросами, алкоголем и кокаином грязную кровь Гречкина. Она не могла созерцать, как её туловище, подобно товару, лапают каждый раз. Как истязают и держат на поводке, подобно собачонке. Девица поднимается с окровавленной койки, наконец-таки подняв с пола беспощадно брошенные вещи, и прижимает их к своей груди. Плакать было немыслимо. Все слёзы как будто окончились в этих простодушных и всё ещё наивно ребячьих глазёнках. Она садится на подоконник и вжимается щекой к ледяному окну, осознавая, что ей вновь нужно бросаться в бега и разыскивать очередного Гречкина. Снова нужно готовиться к тому, что в твоё туловище будут со всей звериной беспощадностью вдалбливаться и даже не слушать тебя. Наконец-таки девица выдавила из себя прозрачную слезинку. Облегчение настигло её, подрагивающее естества от стресса, а она сама шустро покинула спальню, а следом и особняк Гречкина. И продолжительное время проживания своих веков она со страхом проходила его дом, припоминая ту злосчастную ночь.