Прикосновения

Александр вдруг ощутил острую потребность в прикосновениях. Как удар молнии, как разряд электричества по телу. Ощутил неожиданно, но так явно и очевидно, что сам себе удивился: как можно было сидеть одному, работая с ноутбуком, и не касаться другого человека. Как можно было отпивать кофе, вместо того, чтобы покрывать молочную бархатную кожу поцелуями? Как он мог сидеть на одном месте столько времени, довольствуясь одиночеством, когда всё это время мог сжимать в ладонях тонкий стан, усаженный на его собственные колени. Александр отпрянул. Отъехал на стуле от стола, вопросительно уставился на экран ноутбука, на котором мелькали цифры из отчетов. Несколько раз непонимающе моргнул. Затем резко встал с места, оглянулся потерянно. В комнате никого не было. Прислушался. Дома была тишина. Александр зачесал волосы назад, после хаотично растрепал. Кончики пальцев жгло и непонятно покалывало. Алекс вышел из комнаты. Дом звенел тишиной. На секунду Нильсен даже испугался, что и вовсе остался один во всем мире. Не чувствовать её присутствие рядом теперь казалось чем-то немыслимым, невозможным, невообразимым. Александр спустился с лестницы, быстро оглядел первый этаж. Никого. Полная тишина. И пустота. Комнаты освещал предзакатный темно-оранжевый свет, частички пыли парили в воздухе. На столе в гостиной, в стеклянном графине стоял пышный букет нежного цвета сирени, разбавленный редкими ромашками. Аромат от цветов исходил чарующий, волшебный, он разносился по всему первому этажу, и его запах словно дополнял картину теплого майского вечера. Александр вышел на улицу. Глаза ослепила зелень и алое солнце. Он посчитал себя дураком. Полным идиотом. Сидя за работой, утопая в ней, в этих отчетах и цифрах, Александр пропускал такую красоту. Пропускал то прекрасное, что показывала ему весенняя Швеция, что показывал ему его собственный сад. Высокие яблони величественно возвышались над кустами сирени, пытаясь закрыть их крупные цветущие цветки. На заборе за Александром с интересом наблюдала птица. Он чувствовал себя глупо. Тёплый воздух трепал его волосы, обдувал белую футболку. Алекс стоял и дышал свежим воздухом, впитывал в каждую клеточку своего тела этот пьянящий аромат. Ноги сами повели его в сторону сада. Выйдя к молодым грушам, невысоким яблоням, сливам, цветущим белыми лепестками вишням, Александр смотрел на беседку, отделанную белым деревом. Квадратная, совсем небольшая, но способная уместить шестеро человек внутри, она скрывалась в зелени таинственного сада. Было волшебно. Глубоко в кроне старого дуба птицы свили гнездо и теперь мотались туда-сюда, принося в клюве ту или иную живность для своих птенцов. Свет играл с листьями, с ранними цветками, отсвечивал, мигал. Кроны деревьев шелестели свою незамысловатую мелодию, перешептывались друг с другом. Александр стоял как зачарованный. Он словно всё это время находился в вакууме, отгороженном от внешнего мира. Алекс не видел этого и уж тем более даже не догадывался о том, что такое может происходить за его окном. Погрязнув в работе, в технике, в размышлениях, Александр едва не упустил тонкую нить этого прекрасного майского вечера в своем саду. Нильсен выглядел потерянным, а чувствовал себя идиотом. Он подошел к беседке. Обратил внимание на светло-русую макушку. Агата сидела, завернувшись в клетчатый плед, и читала книгу. На столе стоял небольшой фарфоровый чайник и маленькая чашка, из которой исходил пар. Александр прикрыл глаза, втягивая носом едва уловимый аромат. Безошибочно определил, что заварка содержит в себе мяту и лаванду. Они росли здесь повсюду. Агата была прекрасна в своем неумолимом совершенстве. Она читала, кончиками длинных пальцев цепляя края страниц, не переворачивая до последнего слова, пока не впитает в себя каждую строчку. Остро заточенный карандаш находился между ее указательным и средним пальцами, и Агата подчеркивала им строчки текста, которые показались ей интересными. Она любила так делать. На полках их общей библиотеки книги Агаты можно было вычислить по любовно оставленным на обложке пометках о самом произведении, по беспорядочно записанным мыслям, по заметкам на полях. Харрис имела привычку загибать край страницы вместо закладки, или подкладывать что-то совсем для этого не предназначенное. Выбирая книгу, Александр нередко находил средь страниц лепестки роз или веточку лаванды. Агата видела в этом особенную красоту. А он видел красоту в ней. Харрис очень трепетно относилась к тому, что Александр брал читать книги, которые нравились Агате и о которых она часто рассказывала ему перед сном, не стесняясь бессвязной от усталости речи. Агата сияла как ребенок, спрашивая про сюжет и общие впечатления, когда слышала, что Александру тоже нравится слог, повествование, персонажи или автор. Харрис улыбалась самой ясной улыбкой, очаровательно смущалась и краснела, коротко целовала Алекса в щечку и чувствовала себя самой счастливой на земле. Агата тихо рвано выдохнула, что-то нервно обвела карандашом. Судя по тому, как она шмыгнула носом, что-то её очень умилило. Харрис всегда была чувствительна к книжной романтике, хоть в своей жизни ей её хватало с избытком. Агата не читала женских романов, где каждая страница была пропитана похотью, не читала подростковые книжки, нашпигованные клише. Она любила серьёзную литературу, где любовь преподносилась так нежно, так аккуратно и бережно, что не оставалось сомнений, что это чувство — наивысшая степень наслаждения, трепетная и священная, в правдоподобности которой нельзя было усомниться. Агата полыхала нежным пламенем, приходила к Александру вечерами, обнимая его крепко и прижимаясь щекой к его груди, ластилась к его рукам, мурчала, извиваясь под его поцелуями. Агата была прекрасна во всех своих вариациях. Когда читала, завернувшись в клетчатый плед, когда тихо сопела, обняв Алекса за торс и прижимаясь всем телом, когда заваривала любимый мятный чай, когда собирала сирень, когда фотографировала закат, когда сидела на коленях Александра, рассказывая о сегодняшнем дне, когда кормила бездомного кота, по несколько раз на дню проскакивающего у них в саду, когда поливала домашние цветы, когда работала, поправляя кончиком пальцев сползающие очки. Агата была успокоением, была наркотиком, на который можешь подсесть и не выбраться уже никогда. Агата была нежностью, была искренностью. От нее нельзя было избавиться в своей голове, она жила там, спокойно бегая глазами по строчкам любимой книги. Даже ночью, даже в порыве лихорадки, её имя плыло перед глазами, звучало в голове молитвенной мантрой, мелькало, мелькало, мелькало, ее смех, ее яркая улыбка, сияющие глаза, она сама, нежная, красивая, настоящая, живая, она была повсюду, в каждом предмете, в каждом запахе, в каждой частице этой вселенной. Именно поэтому Александр так резко почувствовал жгучую нужду в прикосновении к этой женщине. Его руки легли ей на плечи, огладили изгиб ключицы, скользнули к щеке. Губы коснулись уха, оставили легкий поцелуй на мочке. Агата жадно втянула воздух, сжала длинными пальцами страницы. Александр, стоя за ней, огражденный краем беседки, целовал Агату нежно, словно она была ценнейшим, что он только имел. Харрис млела, она блаженно прикрывала глаза, растягивала губы в улыбке. — Алекс… ты чего? — Прости меня. Агата опешила. — Но за что?! — Я кретин. Харрис ничего не понимала. Она чувствовала спиной его присутствие, чувствовала его губы у ее шеи, и все казалось ей ненастоящим. Закат очертил нежно-фиолетовым край беседки, обвел силуэт небольшого чайника. Александр оказался рядом. Взяв лицо Агаты в свои ладони, поцеловал. Ощутил, как она затрепетала. Книга была отложена на стол. — Алекс… Я не понимаю… — Я люблю тебя. И снова поцелуй. Долгий, нежный, ласковый. Он не давал мыслям собраться в одну кучу, они рассеивались, расплывались, терялись в потоке. Агата тлела изнутри, полыхала, пылала, пылали ее щеки, пылало ее сердце. Нужен был глоток воздуха, но она знала: после слов Александра надышаться уже не получится. Губы исследовали ее лицо снова. Скулу, аккуратно вздернутый носик, уголок губ, щеку, веко, висок, снова скулу, шею, острую ключицу, плечо, оголенное упавшим пледом. Александр целовал Агату так, словно делал это впервые, а она млела, млела и все не могла успокоить сбившееся дыхание. Я люблю тебя. Как набат, громко, четко звучало в голове. Люблю… Неужели ради этих слов люди живут на свете? Неужели именно поэтому готовы всю жизнь отдать и посвятить только одному человеку? Чтобы вот так, сидя теплым вечером в беседке из светлого дерева, читая Ремарка, получить неожиданно столько ласки и нежности, что утонуть в ней возможно, захлебнуться с головой, не в силах сделать и глотка воздуха? Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Нежно. Аккуратно. Искренне. Волшебно. Невозможно. Красиво. Так, что ноги подкосились, так, что унесло далеко, так что мысли покинули голову. Все переживания улетучились, исчезла тревожность. Александр так ее целовал, что ничего больше и не нужно было. Его руки зарылись в ее волосы, сжали, оттянули назад. Он огладил ее ладони, взбежал к изгибу локтя, прижал ближе. Необходимость в прикосновениях. Жажда. Каждую каплю её естества. — Алекс… Поцелуй разрывается, но Агата руки не убирает. Она сжимает край его белой футболки, пытается унять жар в щеках, но никак не может собраться. Алекс смотрит на нее своими прозрачно-голубыми глазами, смотрит на нее арктической чистотой, завораживает, манит. Он смотрит так, что хочется раствориться в этом взгляде. Он рядом, такой нужный, такой красивый, такой желанный. Его губы налились кровью, теперь они алые, как предзакатное солнце, теперь они будут целовать только ее. Агата теряется в Александре, теряется в его взгляде, в его касаниях, в его объятьях, ей хочется больше, больше ласки, больше любви. Любви! Вот, о чем она хотела сказать. Она тоже любит его! Любит настолько, что готова пожертвовать всем, любит настолько, что забывает слова, забывает речь, которую хотела произнести. Она любит его любым. Сонным с утра, бубнящим недовольно себе что-то под нос, уставшим после работы, в своих домашних штанах, в строгом официальном костюме, внимательно читающим очередную книгу, слушающим музыку на виниловой пластинке, играющим на фортепиано. Она любит его! Как же она раньше этого не осознала! Конечно она его любит!!! Его, непостоянного, такого разного, нежного и грубого, красивого, человека с чарующим взглядом, человека, заставляющего ее сердце биться о ребра, человека, что своими объятиями готов защитить от всего мира. Человека, который разделяет ее интересы, человека, который интересуется ей, ее состоянием, ее здоровьем, ее сном. Человека, который готовит для нее ужин, который снимает с нее пальто и платье, когда Агата приходит до невозможности уставшая. Он целует ее на ночь, делает массаж, кутает и баюкает в своих объятьях, смеется в унисон, шутит свои глупые, но оттого не менее любимые шутки, и смотрит влюбленным нежным взглядом каждый день, когда просыпается, когда ложится спать, когда приходит домой. — Я люблю тебя, Александр. Они утопли в нежности, в этом бездонном омуте. Майским теплым вечером они сидели в беседке из светлого дерева, а в это время на столе остывал чай с душистой мятой, пытаясь согреть так неожиданно брошенного Ремарка.