Пустое множество

Он сидит с Кугисаки на перилах смотровой площадки. Она о чём-то тихо говорит, разглядывая птиц, снующих туда-сюда по редким волнам. Солнце светит на воду, показывая нежные блики только им двоим. Ветер не совсем ласково треплет пряди волос девушки, отливающих на солнце рыжиной. Это любимый сон Юджи. Он хотел бы увидеть его ещё хоть раз. Чтобы на мгновение забыть обо всём. На жалкое мгновение. Он хочет плакать. В этом сне было очень светло, чуть прохладно, но всё же тепло. Кугисаки была очень близко, от осознания этого было приглушённо-радостно. Тревоги уходили в присутствии подруги. Кугисаки всегда рядом. И сейчас тоже. Вот только Юджи не может заставить себя зайти внутрь уже несколько минут. Он думает, что если ничего тут не трогать, не открывать никаких дверей и не бояться, то всё само сложится. Он впирается взглядом в пол из желтеющего светлого дерева. Недавно заметил, кстати, что при малейшем волнении его руки схватывает мелкая дрожь.

Может, всё будет хорошо, если он не войдёт?

У Юджи с собой мармеладки. Воздух вокруг прохладный. Снаружи тоже прохладно. Второе марта. Ещё не лето, но солнце уже изо всех сил старается согревать одиноких прохожих на улицах Токио и просторный магический техникум, спрятанный от любопытных взоров. Сейчас этот самый просторный техникум не кажется большим. Он кажется брошенным, каковым и является. Без директора, учителей и учеников тут совсем пусто. По факту, место, в котором никто не будет искать. В основном потому, что искать нечего. Здесь только три человека, включая его. Но этого хватает, чтобы почувствовать себя одиноко. Это чувство возникло давно. Ещё в малой степени он осознавал его после смерти Джунпея. Это стало ударом, или, наверное, толчком к чему-то. Он обещал себе, что больше не провалится в эту яму. И Кугисаки обещал. Вместе со всеми съездить на Сумиду. И после, и до этой этой мысли в голове глушит сама себя пустота. Ему становится не по себе в собственной голове. Нет хорошего предчувствия. Вообще ничего нет. Юджи молча стоит так ещё минуту. Нерешительность не желает отпускать. Он пытается не сжимать свою челюсть, чтобы не выказывать напряжения. Чтобы не отрезвлять себя. А ведь сейчас даже пелена перед глазами не мутнит взор. Плакать не хочется. Но Юджи знает: это обман. Невидимое препятствие между внешним миром и эмоциями внутри. Проблема лишь в том, что это препятствие настолько же невидимо, насколько и неосязаемо. Иллюзионный приём, на которой он уже не купится. Сначала только так кажется, что ты сможешь сдержать себя, эмоции. Но это не так. Юджи тихо дышит, осознавая то, что на самом деле он ужасный эгоист. Даже сейчас, стоя перед дверью, где лежит Кугисаки, он думает лишь о себе, лишь о своих чувствах и непонятных никому терзаниях. Он проводит по лбу холодной ладонью в надежде на то, что так заставит себя «проснуться». Поток мыслей заглушает внешние звуки, сердце будто окаменело, но продолжает биться. Не нужно себя успокаивать, само пройдёт. Он резким движением кладёт правую ладонь на скрипящую ручку. В резонанс движению почему-то отдаёт звоном в уши. Перед глазами предстаёт белоснежное помещение. Светлая плитка и холодное освещение. И никого. Даже Сёко-сан нет, что странно. Может, ушла перекурить. Юджи подходит к её рабочему столу. На ослепительно чистой поверхности беспорядок привносят лишь пустые упаковки из-под растворимого кофе и большая кружка с коричневыми кольцами налёта внутри. Тут не веет уютом или запахом стерильности. Не пахнет ничем. Здесь устоялась атмосфера пустотной чистоты. От хозяйки этого места всегда пахло табачным дымом. Сигаретами с яблоком. И автоматными круассанами с шоколадной начинкой. Честно, Сёко-сан была для него очень загадочным человеком. Она не пыталась расспрашивать о чём-то, когда он очнулся после своей клинической смерти (лишь сказала, что Юджи удачливый парень, раз сумел выжить). Не показывала раздражения к странностям Годжо-сенсея, как это делал Нанами-сан. Сам он поначалу не сомневался в словах женщины о том, что ему повезло, но в последние время ему случается ненавидеть себя всё чаще. За учителя, наставника, Джунпея и его маму. Думается, что лучше бы он так и остался лежать на холодной кушетке и не позволил Двуликому совершить его план.

Может так Нанами-сан был бы жив и сенсей свободен. И Кугисаки...

Из мыслей парня выводит чей-то глухой кашель и тихий голос. Он тут же затихает, даже на всякий случай затаивая дыхание. «Звук, наверное, из служебного помещения». По ровной и безэмоциональной тональности он распознаёт в говорящем Сёко-сан. Тихо выдохнув, он решается подойти ближе к запретной двери. Подслушивать нехорошо, он знает это с детства. Однако сейчас не хочется думать о какой-то морали или ещё о чём-то, потому что слова женщины по ту сторону двери оказываются полными отчаяния: — Я не знаю, — она вздыхает. — Утахиме, послушай, сейчас никто не в силах предпринять что-то более стоящее. Он взволнованно прижимается плечом к плитке возле деревянного косяка, продолжая вслушиваться. — Я на грани. Поддерживать её моей проклятой техникой скоро не будет возможным. Мой максимум – полторы недели. Он закусывает губу. Сразу понимает, о ком и о чём идёт речь, и окаменевает изнутри. Глаза расширяются в неверии. Сердце сжимает тяжестью задержанного в лёгких воздуха. Кугисаки сильная, ей нужно время, правда нужно. Но неделя — это просто издевательство. Какая неделя? Нет, нет, нет, нужно поддерживать её тело дольше. Юджи теряется в мыслях. Становится злостно. — Тот второгодка? С его проклятой техникой всё в порядке? Он за момент разгоняется с эмоционального ничто до охватывающей всё тело ярости и начинает винить Сёко. И себя, за то, что винит Сёко. Но себя в приоритете — это всё произошло из-за него: Джунпей, Нанами, Инумаки, Годжо и Нобара. Столько имён, боже. Юджи ощущает себя ублюдком, ещё большим, чем Сукуна, живущий в нём. Сейчас всё, что происходит — его вина. Пожалуйста, пусть хоть бы он один от этого страдал. Но нет. Нельзя было позволять другим защищать себя. Это просто ужасное чувство. — Утахиме, мы это знаем, — Сёко тяжело вздыхает и чиркает чем-то. Наверное, зажигалкой. Юджи отталкивается плечом от стены и шатко идёт обратно. Он понимает, что теперь не сможет поговорить с Нобарой. Не только потому, что он не в настроении, но и потому, что попросту не сможет вымолвить ни слова. Язык будто онемел и стал сухой кашей во рту, при сглатывании обжигающей горло горечью. Он не хочет думать о Кугисаки. Не хочет прокручивать фразы Сёко в голове одну за другой, но они проскальзывают везде: грани стоящей на полке ребристой колбы с неизвестной жидкостью; никто, отражающийся на плитке в холодном свете ламп; проклятья, адресованные самому себе, промелькивающие меж остальных мыслей. Брови, кажется, сводятся домиком. Собственные глаза наверняка щурятся в попытках задержать неожиданный выброс эмоций. Он продолжает корить себя за всё, что вообще произошло с его друзьями. Ведь это и правда по его вине. Он не может смотреть себе на ноги, пока спускается вниз, к главному входу в техникум. Он и вправду такой отвратительный. Такой жалкий. Юджи никогда не смог бы заслужить ту доброту со стороны учителя, наставника и друзей. Он суёт правую ладонь в карман и стискивает в ней давно забытый внутри сломанный колпачок от ручки. Тот остро царапает внутреннюю сторону ладони, и Юджи невольно сжимает руку с ещё большей силой. В глазах собираются мелкие слёзы от странного шока. Парень даже не успевает испугаться, прежде чем слышит голос Двуликого: — Что, сдурел, пацан? Кровопускание себе устроил. Юджи всем сердцем пожелал, чтобы Сукуна заткнулся. И сдох там, внутри него. В голове начинают мелькать навязчивые идеи. Сукуна молчит несколько секунд, (и эта тишина ощущается, как попытка придумать самое едкое слово) чтобы после хрипло рассмеяться и заставить его покрыться колючими мурашками: — Ты сумасшедший. Ещё поплачь для общей картины. Юджи перепрыгивает через две последние ступени и буквально выбегает за территорию техникума, пересекая высокие чёрные ворота. Он ненавидит это чувство. Ненавидит Сукуну, ненавидит себя. К чёрту это чувство, он ненавидит свою слабость. Он бежит на пределе скорости. Всё равно на улицах теперь никого не встретишь. Точно, ещё ненавидит того, кто запечатал Годжо. Он не сможет простить того, кто отнял у него и всех остальных единственного защищавшего их человека. Юджи никогда не простит себя за то, что это случилось.

***

Оказалось, что ему и не нужно себя прощать. Круг вскоре должен замкнуться — Юджи сможет это перетерпеть. В конце концов, не так уж важно, где болит, раз лечить всё равно нет нужды. Парень заходит в какой-то проулок. Ему даже не хочется знать, где он находится. Вокруг ни души, что ожидаемо. Проклятий Юджи тоже не наблюдает: видимо, киотские уже изгнали всех из радиуса поражения. А жаль, сейчас некуда выпустить пар. Но, по правде говоря, он не был уверен в том, что ему это нужно. Такой проблеск откровения с самим собой остаётся незамеченным. Он продолжает думать, что не может принять ситуацию и лишь нагнетает обстановку для тех, кто ещё пытается общаться с ним. Теперь все рамки исчезли, и ему тяжело. Раньше хоть что-то сдерживало и помогало поддерживать привычную картину мира в голове. Но в данный момент он даже не может представить, что творится в этом, другом мире. Мире не-шаманов. Наверное, хаос? Он не знает. Ощущение, будто с момента поступления в техникум он играет на воображаемой другими сцене собственный спектакль. И вот, во время него происходит нечто страшное. Но не для мира спектакля: в сюжете не присутствует никаких трагических моментов, как и в сценарии намёков на то, что посреди представления все зрители сбегут в ужасе. И Юджи не знает, из-за чего все ушли. Но продолжает доигрывать свою роль: а что ещё делать? Он тихо вздыхает и с неприсущим себе сарказмом думает: если бы он и был где-то актером, то лишь в цирке. В цирке уродов. Эта цепь мыслей ему не нравится. Она, как якорь, прибивает парня к месту и заставляет съехать вниз по стене. Со стороны он наверняка выглядит маленьким. Возможно, почти ребёнком. Он похудел, возможно. А может и наоборот: он не помнит, когда в последний раз кушал. До позавчерашнего дня они с Мегуми регулярно обедали, но сейчас тот у дедушки. Вроде как. Он думает, что не удивился бы, узнав, что на самом деле это неправда. И эта выдуманная поездка — предлог, чтобы не общаться с ним. Юджи всё понимает. Он не считал общение с собой чем-то полезным. Даже больше — остальным только себе во вред иметь с ним хоть какую-то связь. Вот в чём был виновен Джунпей? Он ни в чём не был виноват, ни в чём. Это Юджи только и делал, что напрашивался к нему, втирался в доверие. И для Джунпея он наверняка значил гораздо больше, ведь для Юджи сам Джунпей значил не так много, как теперь значит его смерть. Он ударяет себя по лицу. Через секунду на правой щеке начинает краснеть след от ладони. Последняя мысль заставила всё внутри Юджи окаменеть. О том, чтобы контролировать силу удара, он даже подумать не успел. Или не смел. В голове наступает тишина. Будто этим ударом он лишил себя всех чувств. Шум сердца глушит пустота за грудью. Только сейчас он начинает ощущать царапающие спину кирпичи. В голову приходит свежий воздух и холодный запах влажности. Он ощущает себя живым и одновременно слишком ненастоящим. Только через несколько мгновений парень чувствует слёзы, струящиеся истерическим потоком по красным щекам. Не могли все тревоги испариться за доли секунд и то из-за простой пощёчины. Невольно в голову закрадываются мысли о том, что он спит. Что, возможно, успел заснуть, впервые за два с лишним дня приложив голову к ровной поверхности. Но что-то подсказывает, что-то шепчет настойчиво в ухо: Юджи не сможет проверить, спит он или нет, с помощью безобидного щипка за кожу. Он вновь суёт ладонь в карман и обнаруживает там тот же пластиковый колпачок, которым недавно поцарапал руку. Юджи будто намеренно игнорирует рану на ладони, кровь из которой крупными бусинами затекает за рукав толстовки. Его взгляд магнитит к обломанному краю колпачка. Хочется испытать, насколько остра может быть грань между слоями материала. Он в странном ожидании задерживает дыхание. Всё в картине мира покрывается мутной пеленой одновременно с ощущением разрыва стянутой нежной кожи на запястье. На закатанные рукава любимой красной толстовки капают слёзы теперь болевого шока. Они, эти слёзы, с облегчением, и Юджи находится в странном смятении: осознание сделанного ещё не приходит. Неожиданно его захлёстывает новый прибой странной злости. Он потихоньку начинает осознавать, что эта волна походит на обманку мозга: я злюсь, я расстроен, сделай это ещё раз. Нам становится легче. Только сделай это ещё несколько раз. Юджи всё понимает, но если спрашивать о том, что сейчас говорит в нём: здравый разум или навязчивое желание — никто не ответит.

***

Уши разрывает свист. Ветер мягким порывом подталкивает к дверям хосписа. Вокруг холодно, на душе Юджи сыро. Сейчас ему всё равно на промокшие кеды, испачканные форменные штаны и всё такое. Пока у него есть силы идти сюда, он будет это делать. Он знал, что Кугисаки, может, и поняла бы его сейчас, но всё равно назвала бы трусливой тряпкой. Не в обиду, конечно. Только парню приходилось отделять для их с Нобарой общения приемлимые и дружелюбные подколы. Иногда они вправду обижали, и Юджи знал, что замалчивать неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Поначалу им с Кугисаки было сложно сладить. Она не такой человек, который ведёт себя хорошо или мило со всеми.

— Есть такие люди, которые сами внаглую занимают место в моём сердце. Ты, например.

Эта её фраза прочно засела в мыслях. Ему было очень грустно сегодня. И вчера. И позавчера. Но не сейчас. Просто чуть-чуть хочется плакать, потому что на самом деле в нём столько надежды на то, что Нобара встанет и будет хорошо себя чувствовать, что его разрывает на части. Он верит в Кугисаки всеми силами, даже спрашивал Сёко-сан о технике проклятой регенерации, чтобы попробовать её изучить. Но та лишь с отстранённой теплотой во взгляде отправила его обратно — в убежище. Там, где они пока что могут спокойно жить. Даже слово «существовать» не просится не язык: Юджи сейчас всё так же тяжело, но... что-то в мыслях поменялось. Он не понимает, как это объяснить, но думает, что было необходимо дать себе упасть. Юджи буквально недавно, по приходе в пустующее общежитие, приклеил себе на правую ладонь широкие пластыри телесного цвета. И на запястье, теперь скрытое форменной курткой, тоже. Он ощущает себя будто чище. Промыл рану обычной крановой водой, а казалось, будто целебной какой-то. Такой водой, что заживляла бы не только раны, но и... душу? Звучит очень сентиментально, но, да. Юджи приходится мириться с тем, что он очень слаб сейчас. Он тихо отворяет дверь и попадает в то же помещение, в котором находился буквально три-четыре часа назад. Но сейчас всё ощущается по-другому. Сёко-сан по-прежнему не видно. Но теперь ещё и не слышно. Юджи удивленно приподнимает бровь. Ему нравится этот жест: его делали и Нобара, и Мегуми. Насчёт наличия такого способа выражения эмоций у своего учителя он не был уверен. Брови Годжо-сенсея, ему, понятное дело, видеть не доводилось. На миг становится смешно от этих странных мыслей. Юджи выдыхает с полуулыбкой. Он не совсем уверенно оглядывается по сторонам, но всё же решается на три тихих шага в сторону другого проёма. Дверь тут — такая же обычная, как и все остальные, но почему-то Юджи опять становится страшно. За ней ведь она лежит. Ему страшно потревожить покой девушки, ведь отдых важен для больных. А если и называть кому отдыхом, а почти мёртвых — больными, то только сейчас. Юджи готов надеяться, даже если эта самая надежда сделает больно позже. Даже если эта надежда разобьёт сердце и мысли на две части. Если Кугисаки нужна его вера, его здоровье или тело, Юджи отдаст всё. Ему и в помине не жалко своих сил, правда отдал бы всё. Он с еле слышимым скрипом толкает дверь от себя. Перед ним тут же открывается взор на кровать, застеленную белоснежным бельём, на зашторенное серым тюлем окно у той же стены и Кугисаки. Она безмолвно лежит, сомкнув ладони на груди. Не дышит. Левая половина её спокойного лица закрыта чёрным материалом. Рядом витает тихая аура, похожая на враждебную, но, на самом деле, исцеляющая. Техника Сёко-сан и вправду поразительна. Юджи переступает порог и бесшумно прикрывает за собой дверь. Он ещё не знает, о чём хочет рассказать девушке, но не переживает. Ему просто становится тяжко: в груди щемит при виде исчерченных шрамами ладоней. Ему так жаль. Юджи присаживается на край постели, у ног Кугисаки. Смотрит в стену и тихо вздыхает, прикрывая глаза. — Привет, Кугисаки, — он шепчет, не в силах заставить свой голос звучать непринуждённо. — У нас всё как всегда. Правда, сегодня ещё виделись с Тенгеном, сейчас расскажу, кто это. Он поморгал и вперил взгляд в потолок, Слюна во рту стала вязкой, неприятно сушащей горло, но Юджи этого не замечает, увлечённый построением рассказа в своей голове: — Это старый мужчина. Он похож на мумию, говорит загробным голосом. Стрёмный, в общем. Говорил о неудачной судьбе своего сосуда, что-то про будущее и игру. Опасную игру, — он немного помолчал и с грустью во взгляде ухмыльнулся. — Но для нас с Мегуми всё будет нормально. Почти привычно. Мы там всех порвём, вот увидишь. Увидишь. Он поставил ладонь на матрас и ощутил его холод. По предплечьям пробежали мурашки. — Мегуми тренировался в последнее время, кстати, много. Приходится завидовать его проклятым турелям – они видят его чаще, чем я, — он тихо посмеивается и думает о том, что Мегуми был чем-то очень похож на Годжо-сенсея. Но точно не характером. — И, да. Ты, наверное, ещё даже не слышала про Маки-сан. Она истребила свой клан. Судя по её рассказам... Хотя, ты и сама знаешь — они заслужили. Мы с Мегуми с таким воинством ждали её после восстановления у Сёко-сан, что она сначала даже испугалась нас, — он рассмеялся. Ему становится чуть легче. За грудью всё также тяжело, но вокруг будто даже воздух стал мягче. — Второгодки тоже с нами. И Токийские, и Киотские. Он невольно задумался, уходя в перечисление последних событий. Естественно, ни о смерти Нанами-сана, ни о Годжо-сане она ещё не знает. Юджи не может решиться рассказать ей. Правда не может. Только не сегодня; возможно, чуть позже. Сейчас ему до невозможности сильно не хочется вновь уходить в прошлое. Не хочется вспоминать о ежедневных кошмарах и всём подобном. Он пересаживаемся ближе. Находит холодную ладонь Кугисаки и ненавязчиво кладёт её в свою, согревая. Он ищет в ней поддержку, даже когда ей самой она нужна. Это так эгоистично, Юджи понимает. Но ему становится легче, если она рядом. Он правда не может понять, откуда такое спокойствие на душе, когда вокруг происходит столько всего. Юджи чувствует себя успокоенным морем. Тишью после шторма. Они все ведь ещё успеют сделать кучу всего интересного. И на Сумиду поехать тоже. Он не будет говорить никому ничего из того, что успел подслушать. Он сам спросит об этом Сёко-сан. В дверь неожиданно раздаётся стук. Юджи чуть не подпрыгивает на месте от внезапного шума, но вовремя сдерживает свой испуг: слишком расслабился. Дверь тихо отворяется. Из-за неё показывается растерянное лицо второгодки: Оккоцу выглядит сонным. На губах Юджи невольно расцветает улыбка. — Юджи, привет, — брюнет невольно жмурится из-за солнечных лучей, светящих через окно прямо на его заспанное лицо. — Ты почему не разбудил меня, когда пошёл? Ещё и в темноте сидишь, — его повседневно-заботливый голос заставляет Юджи внутренне расслабиться. Вдруг в проёме над макушкой Юты появляется и лицо Сёко: — И без халата. Оба причём. Оккоцу вздрагивает и чуть оборачивается, переводя удивлённый взгляд на женщину, которая была выше его на добрую голову: — Добрый день, Сёко-сан. Та отвечает на приветствие кивком и просит дать пациентке покой, пока сама уходит от комнаты к своему столу, чтобы сформировать стопку документов в лаборантскую. Юджи тихо вздыхает и переводит взгляд обратно на Кугисаки. Та... улыбается во сне. Еле заметно. Лишь приподнятыми уголками губ, но Юджи этого достаточно, чтобы следующие секунды пытаться сдерживать слёзы. Будто он сам во сне. Хорошем, обычном сне. *** Стук. Рёбра сжимаются. Образ наполовину истлевшего тела наставника. Стук. Что-то вгрызается в грудную клетку. Воздух резко заканчивается. Юджи подскакивает на кровати, ощущая бешено стучащее сердце, стремящееся выпрыгнуть из груди. Он еле дышит и кривит брови в гримасе ужаса и боли. Во сне его сжигает изнутри. Тревогой и постепенно накрывающей истерикой. Ему так больно. Он спрашивал насчёт этих кошмаров у Сёко, но та лишь посоветовала читать статьи в интернете о техниках дыхания и спокойного сна. Юджи не был удивлён ответом, она всё же патологоанатом, а не психолог. Он надеялся, что есть способ. Который не затрагивает его сознание. Он был готов на что угодно, даже если оно имеет отрицательный эффект для его же здоровья. Он просто хочет спокойно жить в своей голове, оставляя навязчивые мысли за порогом своей комнаты. Его буквально разрывает от чувства незащищенности и тревоги. Но просто некому его защитить и успокоить. Ему страшно оставаться одному в темноте. Но он просто физически не может заснуть при свете. Его разорвёт ото всех противоположностей, на которых строится его жизнь. Юджи страшно. Не по-человечески страшно. Ему до ужаса плохо осознавать, что его кошмары не закончатся никогда. Он боится их. У него не получалось ничего из тех дрянных техник. Ему страшно засыпать, страшно спать и просыпаться. И он наверняка уже скоро не сможет заставить себя уснуть, потому что организм просто не сможет пересилить растущий с каждой ночью страх. Он так хотел бы сказать, что смирился, что привык, но... Что, если прямо во время кошмара он каждый раз будет осознавать, что это сон? Он путает. Жизнь и кошмар. Потому что весь ужас, выворачивающий его наизнанку — либо ненастоящий, либо убивающий его в реальности. Потому что ужас — это сложное чувство, состоящее из ярости осознания безысходности и животного страха. — В следующий раз я не проснусь! — он кричит надрывно, вызывая у себя звон в ушах и надеясь, что Сукуна услышал. Он заставит его услышать. Юджи плачет. Ему очень злостно, потому что его все бросили. Все рано или поздно его бросают. Его выбросили. Как что-то ненужное. Оставили одного. Он их ненавидит. Ненавидит. Ненавидит! Ненавидит! Каждого. За то, что любил. Он хочет плакать из-за чувства ненужности. Но есть рефлекс. Он срабатывает. Рука сама тянется к баночке на тумбе. Баночка всегда рядом. Всегда, когда никого не должно быть рядом. Когда никого не может быть рядом. Это хорошо. Это не внушает надежду. Даёт возможность продержать лицо и тело дольше, чем было бы возможным. Рефлекс — это хорошо. Боль — это плохо. Рефлекс = спасение. Юджи важно спастись. Важно сбежать. Потому что если он не сбежит — это сделают другие. Спасение = избавление. Свобода в разуме, хоть и мнимая, важна не меньше. Ему плохо — это слово давно перестало нести такой смысл, который должно было нести. Юджи давно не было так плохо. Недавно ему было никак. А сейчас уже страшно. Плохо — никак — страшно. Это круг. Или шар — мыслей, всеобъемлющих и чужих-личных. Или куб, потому что из одной грани почти сразу в другую. Но, всё же, скорее всего, это —треугольник. Потому что из угла в угол. Его загоняет, он сам себя загоняет. Избавление = лучший выход. У Юджи нет выхода. Никогда не было. У него была лишь надежда. Надежда на то, что аварийной сигнализацией в один момент прошибёт мозг в осознании: выход есть. Вот он — подсвечивается дорожкой из маленьких лампочек по полу, просто следуй по ним вперёд. Но аварийная сигнализация — просто механизм. Не он спасать должен. А люди в специальной форме, которые научены со всем бороться. Аварийная сигнализация — просто механизм, который, настроенный на спасение, может угробить без сожаления. Потому что у систем датчиков и светодиодов этого сожаления программа не подразумевает. Лучший выход = круг, перечёркнутый диагональю влево. Его ни у кого нет. Никогда не было. У всех есть лишь шанс на менее ужасный исход. Значит, и у Юджи тоже. Но, честно, он обменял бы его, чтобы просто заставить себя исчезнуть. Ничего не было бы. Это всё произошло бы позже. Не с Мегуми, не с Кугисаки, не с учителем Годжо, не с Нанами-саном. А с теми, кто имел бы больше опыта. С теми, кто мог бы быть сильнее Юджи. Юджи просто жалко себя. Он знает. Но пусть хоть ему будет жалко себя сейчас, раз никому до этого не было. Юджи ест таблетки. Две или три. Так было нужно — интуитивное количество. Чтобы организм не знал, к чему готовиться. Ибо если тот обманывает Юджи: во снах или фантомными болями, то Юджи не будет отставать. Юджи не будет отставать.