Ниндәй һин көсһөҙ, ҡустым

Минең тыуған ҡырҙарым, Балдай татлы һыуҙарым, Яландарым, урманым, Күккә ашҡан Уралым, — Минең изге төйәгем, Һеҙҙе һөйә йөрәгем

      Как же Юру раздражает молчание. А молчание, сопровождаемое таким презрительным, пристальным взглядом, не только раздражает, но и пугает. В голове творится какой-то балаган, а нужные слова все никак не хотят находятся в этом бардаке. — Эм.. Ҡарлы башын Уралдың? — звучит больше как вопрос, глаза напротив, которые успели загорется надеждой, так же быстро потухли и смотрели уже с разочарованием. Зря Юра вместо того, чтобы учить, пошёл на прогулку с Аней — Эм.. Данис? Это верно? — Юҡ.       Сказал, как отрезал. Никаких эмоций на лице, только холодный, леденящий душу тон. И Юра уже не надеется на свою память, он надеется, почти, на божью помощь, он надеется на снисходительность брата. Хотя какая к чёрту снисходительность у этого человека? — Күгәреп... — А, точно! Күгәреп күккә үрелгән Ҡарлы башын Уралдың — и снова в голове мысли скачут так, что невозможно схватится хотя-бы за одну из них — Эм... Матурлығын? — Так, все с тобой понятно. Чем ты весь день вчера занимался?        Сердце сейчас просто выпрыгнет. Это потивней всего — объясняться. По спине прошлись мурашки, а в груди появилось отвратное щемящее чувство пустоты. — Ну... Мы с Аней и Костей ходили в лес, чтобы... Ну, я хотел показать ей цветы-звезды.       Врать было не то чтобы даже плохо, а скорее бесполезно, он ведь все равно правду узнает. — Цветы? Разве этим занимаются настоящие мужчины? Ҡустым?       Опять это гадкое обращение, хоть бы раз по имени его назвал. Никогда не называет по имени. Неужели ему настолько противно это имя? Почему нельзя просто сказать — «Юра»? Раньше ведь такого не было. Не было этого безчувственного «ҡустым». Но это было раньше, сейчас только это ненавистное обращение и ужасное чувство обиды, растекающееся по всему телу противным, липким жаром. — Мужское ли занятие читать стихи, какого-то там, этого!— выпалил случайно, совсем не хотел этого говорить, а даже если и хотел, то все равно не стоило. Только понимает это слишком поздно. — Какого ещё "этого"? Салават Юлаев был настоящим мужчиной, настоящим героем! Он подарил нам спокойную жизнь! Всему башкирскому народу подарил! Он великий человек! Да ты хоть представляешь, что он для нас сделал?Не только для меня, не только для народа, но и для тебя, ҡустым.— в голосе, на удивление, не слышно злобы, только разочарование, и от этого только хуже — Пожалуйста, не обманывай мои надежды.        И теперь ужасно стыдно. Стыдно абсолютно за всё: и за невыученные стихи, и за свои слова, и за то, что не оправдывает надежды брата. Теперь он видит это очень чётко, а ведь все это всегда было ясно, как солнечный день, и почему только Юра этого не видел. Это всегда было его страшным сном, но оно настигло его и на яву.        Не оправдывает надежды. И не чьи-то там глупые надежды, какого-то там глупого общества, а надежды его собственного брата, его авторитета, его объекта подражания, его единственного родного человека.        Слишком много груза. Слишком много чувств для одного маленького Юры. Злость, ненависть, раздражение и зависть текли теперь по венам вместо крови. Сейчас он злился и ненавидел себя, его крайне раздражала эта ситуация, и он очень сильно завидовал Ане.       Он завидовал её отношениям с братом. Сава поддерживал её, успокаивал, и слушал, а самое главное слышал. Уж этого точно не хватает Данису — умения слышать.       Нет, слух у него был что надо, мог услышать фальшивую ноту даже в пениях птиц, что говорить о пении Юры, его то он слышал отлично, но слышал ли он его слов?        Нет. Он никогда не слышал Юриных просьб о поддержке, ведь мужчины должны справляется со всем сами, им не нужна помощь; он не слышал Юриной слабости, ведь мужчина просто не может быть слабым; он не слышал и не видел самого Юру. Он видел лишь то, что хотел видеть, и это далеко не то что Юра из себя представлял. Что же ему остаётся делать? Ничего, просто ничего.        Он никому не расскажет о том, что чувствует на самом деле, не Косте, не Ане, не тем более Данису. Никто не узнает, насколько тяжело быть весёлым сейчас, в компании своих друзей, когда знаешь, что дома тебя ждут родные глаза, в которых для тебя отражается вовсе не любовь и понимание, а только суровость и разочарование. Разочарование в нем же. Как же все таки грустно, реветь хочется, но настоящие мужчины не плачут, и Юра не плачет, он уже привык. — Тебе надо перестать общаться с этими Екатеринбургом и Пермью, они плохо на тебя влияют.        Нет, он не привык. Пусть все считают, что он привык, но к этому невозможно привыкнуть. Человек подлец, ко всему привыкает, но Юра не человек, и точно не привыкнет к этому. Каждый раз его будто бросают с Зубов Шурале, каждый раз он будто разбивается о скалы, каждый раз внутри его будто что-то умирает. А умирает его настоящий Юра, умирает без возможности воскреснуть. Скоро от него ничего не останется, только ошмётки истерзанной души, что будет единственным напоминанием о настоящем Юре. Но раньше он выдерживал, жаль, что это было раньше, жаль, что он сейчас заплачет... — Данис прости! Хочешь, я выучу хоть весь «Урал-батыр», если ты скажешь! Данис, прости меня! Ты ведь мне так дорог, ты ведь мой брат, я ведь люблю тебя...       Говорит как молитву, будто обращаясь к богу за прощением. И ревёт, ревёт навзрыд, так, что тело содрагается, так, что глаза горят, а сам он начинает заикаться. Слёзы все текут и текут. Ничего не видно, но это даже хорошо. Хорошо, что он не видит этого холодного взгляда. — Ниндәй һин көсһөҙ, ҡустым. Конец. Теперь того Юры больше нет.