Камера. Мотор. Снято.

— Камера. Мотор. Сцена девятнадцать. Начали.       И вот я снова попадаю в этот ненастоящий, но такой реальный мир. Все происходит, будто в тумане, я вижу себя со стороны. Я вижу своих товарищей и тебя. Уже который раз вижу тебя в этой некой пелене безумства. В какой-то момент я вообще потерял счет времени, и не мог понять — наяву ли все? Каждый раз я себя одергивал, когда ко мне подходили и задавали какие-то вопросы по сценарию. Да, я каждый раз забывал, что на все есть этот чудной сценарий. Я по факту не пишу его, а лишь руковожу процессом, но кто, как ни я, могу всю историю поставить с ног на голову? Кто усомнится в моей правоте? Ведь их там не было, а я был. Я знаю все наверняка. Я знаю, что было, я верю своим глазам, что видели то самое безумие. Я должен сохранять спокойствие. Никому и в голову не придет подставить критике весь мой рассказ. Они слушают с упоением, а я раз за разом говорю все то, что происходило. Я опускаю какие-то моменты, которые им не следует знать. Я умело выворачиваю с неудобных вопросов. Я им рассказываю нашу историю своим языком, то, как Я хочу ее видеть.       Сейчас я сижу рядом со сценаристом и режиссером. По площадке ходят актеры, что играют нас. Я, будто бы совершенно незаинтересованно, разглядываю площадку, но мой взгляд нет нет, да и взглянет на актера, что играет тебя. Его загримировали, поставили волосы. Он не совсем похож на тебя, но что-то в нем есть. Именно поэтому я выбрал именно его. Совсем немного он походит на тебя своей харизмой, он не просто корчит рожи, а старается пропустить тебя сквозь себя. Ах, у него никогда не выйдет. Миша Горшенев с алиэкспресса, как говорили фанаты в комментариях. В чем-то я с ними согласен, но я упрямо стараюсь разглядеть в нем хоть что-то, что бы напоминало тебя. Когда он поворачивается в профиль, я временами теряю дар речи, ибо я вижу тебя, как наяву. Впрочем, это не настолько и единичные случаи. Будто бы я тебя видел так осознанно только в моменты съемок… Хах, далеко нет. И пожалуй то, что я видел, было более реальным и понятным, чем то, что происходило в данный момент на съемочной площадке.       Я вновь начинаю изучать процесс съемки, ибо именно я должен сказать, то это, или нужно все переделывать на корню. Актер, что играет тебя, явно старается. Он пытается передать, то, каким ты был, пытается сделать так, как делал ты. Пытается подражать тебе. И я не ошибся в выборе. Он действительно хорошо играет. Но все-таки в некоторых моментах мне приходилось их останавливать. — Нет, вот здесь так не надо. Не было у Миши этой бешеной страсти к фанаткам, ну не было! — А как же Анфиса, она же была из среды фанаток. — Говорил мне твой актер. А я буквально вспыхивал.       Как раз сейчас снимались сцены наших выступлений. Сценарий был для меня тяжелым. Вообще все, что касалось твоих отношений с девушками, было для меня тяжело. Мы оба знали, что это для галочки, мы оба понимали, что ни одна красивая девушка не сможет нам заменить друг друга. Здесь же я не мог брать и просто вываливать на актеров то, что было по факту. Мы шли по сценарию общепринятому, но я все равно хотел показать, что мы были отнюдь не чужие друг другу люди. — Анфиса — явное недоразумение. — Отрезал я. — Ты в первую очередь должен сосредоточится на том, каков Миша был на сцене, а во вторую — его взаимодействие с группой. Не нужно бездумно шататься — Миша не таков. Не нужно кидать сладкие взгляды в толпу. — На кого же смотреть? — вперился в меня карими глазами молодой парень. — На группу. Вглубь зала. Ты здесь идол, а не они, понятно? Взаимодействуй с «Андреем». Вы единое целое на сцене. Не бойся касаться его, не бойся обнимать. Понимаешь? Парень кивнул. — Не хотите что-то мне рассказать, Андрей Сергеевич? — Все, что хотел, уже рассказал. Иди.       Я вернулся на свое место, продолжая наблюдать за тем, как кадр за кадром творится история… пускай и не совсем правдоподобная, я ведь не могу показать все… или могу?

1991 год

— Да куда ты меня все тащишь? — Я еле поспевал по лестнице за спешившим наверх Мишей. — Я тебе все объясню! Все объясню… — его голос показался мне взбудораженным, как тогда, когда я показал ему свой первый стих на его музыку. Он тогда загорелся. Его голос стал хриплым, руки тряслись, а глаза словно не верили в то, что сжимали его пальцы. Но в то же время, звучал голос глухо, как если бы ему сообщили о смерти какого-нибудь очень близкого ему человека.       А между тем, за раздумьями, Миша уже поднялся на крышу девятиэтажки, потащив меня за собой. — Вот… вот здесь все и решится, — говорил он мне все так же возбужденно и при этом отстраненно. — Решится что, Миш? — Я подошел к нему, но Горшок от меня резко отстранился. — Ты понимаешь… я так поразмыслил… подумал… а что собственно мне здесь делать? — он устремил свой взгляд куда то вдаль, подойдя чуть ближе к краю крыши. — Здесь нечего. Поэтому давай, идем вниз, здесь опасно, — ответил я и тоже сделал шаг к Горшеневу. — Нет, ты не понял, Андрюш, — теперь в его голосе я услышал улыбку. — Что мне делать здесь? — В каком это смысле? — Теперь я начал паниковать. — Миша…ты что удумал? Миш? Горшок помолчал немного и подошел к самому краю. Задумался о чем-то своем, прежде, чем ответить. — Я прыгнуть хочу. — Спокойно, без страха в голосе, как данность, произнес Миша. Я сначала подумал, что просто ослышался, ну или может шутки у Горшенева совсем уже… исчезли, раз он сказал такую глупость. — Ну и шутки у тебя, — хмыкнул я, — не валяй дурака, Мих, мы еще ничего не добились, чтобы так распоряжаться своей жизнью. Идем. — Это не шутки, Андрей. Я правда хочу прыгнуть… — Зачем? — я всерьез забеспокоился и подошел к Мише на расстояние вытянутой руки. — Чего тебе не так? — Ну как… это ведь… круто… в самом начале своей карьеры лидер группы покончил жизнь самоубийством, дабы доказать всем, что не исчезнет память о нем и тогда, когда он будучи бестелесным, начнет пугать своими сказками маленьких детей по ночам… — Что? Миша… ты себя то слышишь? Мы даже еще ничего не начали. Какая из тебя легенда будет? Мальчик самоубийца…только и всего. — Об этом ты позаботишься, — Миша вдруг резко развернулся ко мне и улыбнулся. Его взгляд был безумен. Он достал сигарету и закурил, затягиваясь, как в последний раз… Его темные глаза устремились на меня. — Ооо, и как же? — я сложил руки на груди, стараясь не поддаваться панике, — отойди от края… ты же не прыгаешь прямо сейчас… — постарался вразумить его я. Странно, но Миша послушался и уселся на выступ, который служил вытяжкой дома. Выдохнул дым. — Вы останетесь Король Шутов. Это как бы… в честь меня, понимаешь да? — он сощурился. — Я тебе доверяю все мои песни. И Шуриков. — Хочешь чтобы я пел твои песни? Ну так и слава тогда достанется мне. Миша сначала стопорнулся, а после мягко расплылся в улыбке. — Нееет… она будет… наша общая, понимаешь? Я тебе отдаю самое ценное, мое детище, мои композиции. Ты будешь их исполнять и вспоминать обо мне. Ты будешь говорить, что эту песню написал Михаил Горшенев, величайший композитор и создатель коллектива. — А если я заберу всю славу себе? Думаешь будет все так, как хочешь именно ты? С чего ты взял, что я буду чтить твою память, рассказывать, что эти композиции твои, если гораздо легче попросту присвоить их себе? — Нет, ты так не поступишь, Андрюшенька… — Горшок смотрел прямо на меня и улыбался. — Почему ты так уверен? — Я все еще стоял рядом с ним. Мои пальцы мелко подрагивали. Я еще никогда не отговаривал человека от попытки свести счеты с жизнью. — Потому что ты любишь меня. Любишь больше, чем кого либо.       И вот эти слова резанули по сердцу ножом. Чистейшая правда. Я любил его. Любил так сильно, что не мог просто вот так взять и отпустить невесть куда. И я бы сделал все возможное, чтобы Миша был счастлив. Я его даже не просто любил. У меня была чистая зависимость по нему, привязанность такой силы, что если он и вправду прыгнет… я не раздумывая прыгну следом. — Это правда. Ну так… и зачем я здесь? Ты бы мог прыгнуть и без меня. Давай, чего же ты ждешь? — у меня начиналась истерика, когда как Миша был абсолютно спокоен. — Ты свидетель этого… я хочу, чтобы ты видел, как все произойдет, я хочу, чтобы после ты возглавил группу. Чтобы ты был ее лидером и вел по пути, который мы с тобой определили… даже нет. Который ты определил. Ведь именно ты дал ей это направление, ты привнес в мою жизнь этот мир. — Тогда какого хрена ты собираешься с ней расставаться? — Я хочу стать легендой. — Да хуй ты ей станешь! Ты ведь еще ничего не сделал, Миш! — Ты почтишь мою память. После меня останется группа. — Тогда прыгай! Прыгай прямо сейчас и закончим этот бессмысленный диалог! — воскликнул я. — Да… я прыгну. — Миша вдруг завис, смотря куда-то рядом со мной, а через минуту вернулся снова, посмотрел мне в глаза. — Ты ведь первый это увидишь… и ты будешь плакать. Самый первый начнёшь убиваться по мне. Будешь рыдать по моей никчемной жизни, — тихо и спокойно продолжал Горшок. — Тебе ведь будет все равно. Тем более… я прыгну сразу за тобой, ты ведь это знаешь. И никто о нас ничего не узнает. Миша снова завис. — Тебе нельзя, — вдруг произнес он, став серьезнее. — С чего вдруг? Любовь до гроба. Умрешь ты — умру и я. — Да тебе просто нельзя, ты должен понять! — Горшок вдруг подскочил и снова завис. — Мне можно… а тебе… нет. Ты не попадешь, куда нужно. — О, а ты, значит, попадёшь? — Я попаду… он сам мне говорит. — Кто… он? Горшок снова висит. Смотрит рядом со мной. — Да как же я его так просто оставлю! А если он прыгнет? Я не могу уйти и узнать после, что он последовал за мной! — Ты с кем разговариваешь? — сглатывая ком в горле, произношу я. — С нашим Шутом… он уже есть понимаешь да… он тебя будет защишать… а меня заберет. В рай для панков. — Миша, ты что, обдолбан? — Да нет, трезв… ну выпил пивка только… Я тебе отвечаю… он позаботится о нас двоих… он сам хочет, чтобы продолжал дело именно ты. — Ага, значит какого-то выдуманного Шута ты слушаешь, а своего любимого можно мучить да?! Я не отпущу тебя, ясно?! А если прыгнешь, то я прыгну за тобой, и твой покровитель нихуя сделать не сможет! — Ты ведь не сделаешь этого… — Миша вдруг посмотрел на меня осмысленно и серьезно. — Сделаю. Мне здесь без тебя делать нечего будет. Горшок опять завис и внимательно смотрел на место рядом со мной. — Да прекрати уже с ним говорить! — не выдержал я. — Его нет. Понимаешь, нет! — Он есть, — закивал Миша, его голос приобрел убедительность, он подключил все свое обаяние и дар убеждения, как делал, когда ему очень нужно было что-нибудь. — Он вот тут… рядом с тобой. Понимаешь, он ведь есть. — Глупость! — отрезал я. — Пойдем отсюда, тебе еще рано. Слишком рано, у нас столько незавершенных дел… — Он говорит… что ты все завершишь… да да, ты сможешь, а он… будет тебе помогать… и я тоже… я же ведь… буду тут рядышком, понимаешь, да? — Мне нужен ты физически рядом… — Я подошел и крепко обнял Горшенева, не дав ему даже предпринять попытку отстраниться. — Ты понимаешь, что без тебя я просто не смогу? Миша молчал. После заговорил. — Может… повременим? Я ведь и правда могу в любой момент… да… — он слегка отстраняется от меня. — Не буду сегодня прыгать. — Он чуть улыбнулся и отошел от края, а я мог только выдохнуть. — Пойдем домой скорее… Горшок остался на месте. Он похоже снова разговаривал со своим собеседником. Я ждал. — Андрюш… мы должны… сейчас… — он берет меня за руки и тянет к себе. — Сейчас что? — Должны прыгнуть сейчас. Тогда мы получим все…мы должны вдвоем… иначе… если поодиночке… то… что ты скажешь, когда тебя допрашивать будут? — Пф… скажу что… ну… ты стоял на краю… я пытался тебя остановить, но ты сразу сиганул вниз, ничего не говоря… — Хах, глупая отмазка… — Миша дернул меня к себе, — мы ничего не потеряем, это свобода пойми. — Он потащил меня к краю крыши. Это совсем плохо. Я стал сопротивляться. — Ты что, ополоумел?! Миша! — Я старался вырваться из его захвата и спасти его самого. — Да не упрямься! Раз мы вместе… мы должны вместе и остаться… мы останемся навсегда только вдвоем! Мы ведь этого и хотели. — Но не такой ценой! Я жить хочу с тобой! Жить! — я делаю отчаянные попытки вырваться и оттянуть нас от края. Я прилагаю все усилия — Жизнь ничего не даст! — Миша упрямо тянет меня к краю. — Жизнь даст все! Только жить нужно! — я делаю усилие и мы падаем вдвоем на крышу. Причем Миша на меня сверху. Мое дыхание рваное и тяжелое. Я все еще сжимаю кофту Михи в своих руках. Он тоже тяжело дышит и прикрывает глаза. — И… что же она даст? — он открывает глаза и смотрит на меня. В зрачках вопрос, ответ на который похоже сможет решить всю проблему. — Любовь даст… — Я целую его в губы, слегка подавшись вперед. Горшок мне отвечает, хотя я боялся, что ответа не последует.       Я целую его легко, нежно, но с напором, глажу его по телу, и все хочу откатиться подальше от края этой проклятой крыши. Миша отвечает на мой поцелуй. На его губах привкус чего-то кисловатого. Я знаю чего. Страх.       Если вы не поняли, то объясню. В момент, когда человек боится, или испытывает дискомфорт, воодушевление, дикую радость, в его крови начинает выделяться адреналин. Это влияет на вкусовые рецепторы. Слюна — есть очищеная кровь, а потому в ней также содержится этот самый адреналин. Он то и дает кисловатый привкус. Но мы отвлеклись.       Я даю совсем немного форы, а после резко переворачиваю Мишу на спину и нависаю сверху. Сажусь на его бедра, упираясь коленями в прохладный бетон крыши. — Андрюш… ты чего это? — Миша, кажется, удивлен, однако он не противится моему напору. Наоборот, кладет ладони на мои бедра и сжимает. — А то ты сам не знаешь, — с улыбкой отвечаю я и снимаю свою толстовку, бросая ее на поверхность крыши. Глазам Горшенева предстает мое молодое тело. Я еще в то время был, что называется, дрыщом, но уже тогда легкие кубики пресса, да небольшие бицепсы, у меня все же присутствовали. Миша был немногим лучше. Он, пожалуй, был даже худее меня. — Я знаю… — улыбается он мне и проводит ладонями вверх, по моей талии и животу. Я рвано выдыхаю и вновь наклоняюсь к Горшку. Наши губы опять соприкасаются в поцелуе. Горячем, принадлежащем только нам. Я снимаю кофту с Михи, а он в ответ уже оглаживает мои бедра и ищет наощупь застежку на моих брюках. Наше дыхание становится еще тяжелее, чем когда мы боролись на краю. — Черт… я хочу тебя… Миш… — я, будучи сверху, сразу же взялся за его брюки. Чертовы подтяжки, что мешали мне, я сразу же открепил и отбросил в сторону. Я не церемонясь стащил с него одежду, вместе с бельем. Мне открылось его тело. Я вновь оглядывал его как в первый раз. Но вот начали сползать и мои собственные брюки. Я избавился от них и, чмокнув, как бы на прощание, Мишку в губы, сполз ниже. Внизу живота невыносимо тянуло, и я поддался. Взял собственный член в ладонь и принялся хоть немного делать себе хорошо. В этот момент я опустился и провел языком по органу Горшка. У меня активно стала выделяться слюна, из-за чего живот партнера сразу стал мокрым. Я сначала невинно поигрывал языком с головкой, а потом медленно стал погружать член в свой рот. Ласково и нежно. Медленно. Я облизывал его, словно леденец, слушая тихие стоны Горшенева. Миша взял меня за волосы, погладил по шее и спинке. Я слегка прогнулся и стал быстрее ласкать себя. Мне невыносимо хотелось почувствовать его тело. Я ускорился и стал двигать головой активнее, заставляя Горшка так же сгорать от желания.        Это продолжалось минут десять… может меньше. Я вихрем поднялся, несколько раз жадно поцеловал парня в губы. Было плевать где мы, и видно ли нас. Желание было сильнее. Я приподнял бедра Миши и медленно вошел в него, опустился над его телом на локти. — Боже… — прошептал он. — Что? — я легко толкнулся. — Я успел уже отвыкнуть от того, какой ты… — Мишка сделал движение бедрами мне навстречу. Я поцеловал его в шею. — Привыкай… — и я стал двигаться. Медленно, постепенно все ускоряясь и ускоряясь. В начале тихие, стоны Горшка приобретали голос. Он стонал все громче и громче. Со мною в унисон. Мы любили друг друга, как после долгой разлуки, как будто в последний раз. Я входил в его тело, задерживался в нем — настолько там было хорошо. Медленно выходил и резко входил снова, заставляя Горшенева раз за разом выгибаться мне навстречу. Я целовал его шею и грудь, а он царапал мои плечи и спину. Мы были единым целым, и я молил, чтобы все так же и оставалось.

Наше время

— Андрей Сергеевич! Андрей Сергеевич! — тряс меня кто-то за плечо, пока я прибывал в состоянии воспоминаний. — Что? — я сфокусировал взгляд на парне. Это актер, который играл меня. — У вас с Мишей всегда были настолько… тесные отношения? — Что ты имеешь ввиду? — я уселся в кресле поудобнее. — Ну… он постоянно трогает меня, говорит, что вы так посоветовали… это нормально? — Более чем, — я кашлянул и потянулся, — играй будто бы он твой любовник. Глаза парня расширились. — Как это? Мы с ним что… должны? — Не должны. Но так вы будете лучше чувствовать друг друга, именно это и было у нас с Мишей. Мы с ним… одно целое, понимаешь? Зритель должен почувствовать эту связь, а вы должны ее показать.       Я уже который час сижу и смотрю за съемками. Контролирую процесс, так сказать. И все это время я попросту залипаю на твоем актере, Миш. Пусть он не слишком похож, но старается подражать тебе. Их тандем с моим актером позволяет мне славливать флешбеки, утопать в воспоминаниях. Иногда мне сложно усидеть на месте, ведь в некоторых моментах он так на тебя похож, что я теряю дар речи. Мне хочется подскочить и подбежать, обнять тебя так крепко, сказать, как сильно я соскучился и как сильно люблю тебя. Мне кажется, что я начинаю сходить с ума. А потому закрываю глаза и представляю тебя реального. Не хочу, чтобы потом память о тебе сводилась к этому актеру. Но я ничего не могу с собой поделать, и продолжаю смотреть, продолжаю медленно сходить с ума. Кадр за кадром… — Стоп. Снято.