Сахар

      — Кто это сделал? — янтарные глаза — единственное, что способна видеть Заря. Её голова идёт кругом, перед глазами пляшут безумные цветные бензиновые пятна, всё неизбежно чернеет. Пожалуйста, только не снова... — Кто это сделал? — звучит уже более требовательно, всё также властно и холодно, морозно. Заря телесно ощущает этот лютый зимний мороз: по спине пробегает холодок, бегут мурашки, конечности тупо коченеют и коленки неизбежно трясутся. Между тем её грубо толкают, потом, хватая за белёсые волосы, с силой прикладывают носом об пол, прямо в белый песок. — Кто рассыпал сахар?! — волчий рык. Взбешенный, яростный, неистовый. Рык, от которого у Зари на секунду замирает красное в груди, но после, делая кульбит, больно врезается в грудную клетку.       Из носа бежит что-то тёплое. Тоненькая струйка чего-то горячего, чего-то словно бы живого, которое остаётся на губах металлическим привкусом, спускаясь дальше, на подборок. И Заря жмурится сильнее, жмурится до боли, рефлекторно стискивая зубы, чтобы, упаси Боже, не издать какого-то лишнего звука, лишнего писка. Она-то знает, чем это может обернуться.       — Почему тебя всему приходится учить, как сучку? — её бьют головой ещё раз, прежде, чем, разжав волосы, пнуть тяжёлой ногой, небрежно переворачивая на спину. Ещё секунда, и Заря чувствует, как ступня, проехавшись по животу, жестоко мешает дышать, оказавшись на груди, придавливая к паркету сильнее. И тогда она испуганно, невольно распахивает голубые, но словно бы уже выцветшие, глаза, совершенно не контролирует свои действия, истошно, отчаянно хватаясь за чужую штанину, тщетно пытаясь спихнуть с себя и уже через секунду с ужасом понимая, какую ошибку она совершила.       Больно пинают по губам, рычат, ещё пинают по носу и новые маленькие струйки текут из него, а лакированная мужская туфля всё не прекращает. Бьёт по скуле, по щеке, по лбу, ниже — по шее, вызывая, наконец, первый измученный хрип и глаза её страдальчески закатываются назад. Но именно от этого Севи́р и становится свирепее! В янтарных глазах кишит дикий, необузданный огонь ярости, а его языки больно, очень больно кусают несчастную тушку кошки. Её вновь стучат по бокам, наказывая за случившееся. Бьют по животу, наказывая за непослушание — за хрипы, за попытку снять с себя злосчастную ногу, за попытку дышать.       Собственно, вся жизнь Зари такая же, как этот белый, в какой-то степени бесполезный, песок — такая же рассыпчатая, неустойчивая и безумно-безумно вредная. Разрушающая. Говорят ещё, что сахар — это белый яд... О, Заря готова поспорить! Сахар — это гораздо хуже, чем обычный, ничем не примечательный яд. От яда умирают быстро, почти незаметно, даже, можно сказать, безболезненно. Будь это яд, она бы не разлагалась морально по сей день, она бы просто закрыла глаза навсегда, наконец обретая покой. А сахар куда хуже. Самый обычный, непримечательный сахар, сейчас приносит ей столько боли... Сахар куда хуже, чем столь желанный яд.       Удар головы об стену.       Возможно, будь Заря чуть посмелей, совсем чуть-чуть, ей бы даже не понадобился яд. Она бы справилась и без него: зарезалась бы, выскочила бы на проезжую часть, в окно, на худой конец, перегрызла бы вены на своих тощих отвратительных, как и вся она, ручёнках, покрытых серебристым слоем шерсти. Будь она чуть посмелей... Но Севир знает, что она боится. Он знает, что Заря никогда и никуда от него не денется.       Он сжимает её горло. Он показывает, кто здесь главный. Он показывает, кому должен подчиняться бесполезный, никчёмный щенок в теле очеловеченной кошки.       — Посмотри на меня, — приказ. И Заря смотрит из последних сил, чувствует, как теряет сознание от недостатка кислорода. Очередное сокрушительное поражение в изначально проигранной войне. Пальцы отпускают горло и она снова может дышать.       Последнее, что помнит Заря, так это громадный и безразличный, удаляющийся в сторону входной двери, силуэт.       Заря ненавидит сахар.