Об искусстве танца

Дмитрий танцевать не любил. Вопреки тому, что владел искусством танца он с малых лет, как и полагается столь величественной особе, удовольствия князь получал от сего мало. На балах дарил лишь первый танец, а после скрывался в избытке съестного и карточных столиках. Жизнь требовала его участия в императорских балах — тот покорно соглашался, но со своими личными требованиями. Что же поделать, раз сердцу нескончаемые пляски совсем не милы? И нельзя было сказать, что Дмитрий являлся заложником этикета, напротив: всех устраивало его редкое появление и вальс, открывающий бал. Всех, да, как оказалось, не всех. «Ты был так зажат, так зажат, словно от каждого движения зависел чей-то последний вздох!» — продолжал ерничать родной голос в голове, не давая собраться с мыслями, — «ах, это невозможно!» Вчерашний вечер в Зимнем дворце прошёл восхитительно. Пышные люстры, переливающиеся миллионами завораживающих кристаллов, насыщенное звучание живых оркестров, излюбленные императором закуски и, разумеется, бесчисленное количество приглашённой знати. Поначалу Великий князь так обрадовался визиту Юсуповых, что и забыл вовсе уделить время другим гостям. Но истинное счастье, как известно, недолговечно. Радости этой и след простыл, стоило первому танцу, за которым чересчур пристально наблюдал граф, подойти к концу. С того все мучения Дмитрия, который вынужден был соглашаться со всеми упреками его сейчас, и берут начало. Романов обессилено падает в чужое кресло, мельком посматривая куда-то в потолок. Мельтешащая пред глазами фигура Феликса влекла за собой мигрень. — Митя, кто тебя учил танцевать? Смею заметить, что у этих людей совершенно отсутствует чувство прекрасного. — А может оно отсутствует не у них, а у меня? — Равнодушно, словно признавая своё поражение в этом, выдаёт князь. Он до последнего пытался понять такую тягу друга к высокому, пытался оставить тему сию, подталкивая на визит к цыганам или простую вечернюю прогулку, но Юсупов был непреклонен. И Дмитрий до сих пор не видел этому причин. Неужели стыдно было ему, что воспитанник императора танцевать не может столь же изящно, как он сам? — Не говори глупостей, иначе я начну думать, что тебе это кто-то настойчиво внушил, — Феликс морщится, явно недовольный услышанным. — И продолжает это делать вот уж второй день? — Ваше сиятельство, извольте следить за выражениями! В Дмитрия тотчас летит лёгкая на подъем подушка, покоящаяся до недавнего времени на коленях графа, и он наконец улыбается. Шутливо, беззлобно смеётся, сжимая в руках тёплую ткань, а затем целится в ответ: — Как только пожелаете! Но попадает вовсе не в грудь, не в ноги, не в шею Юсупова, а точно, как самый ровный выстрел, в его милое личико. Жертва неподдельно вздрагивает прямо на месте, кривясь от такой подставы. — Митя! Дурной ты ребёнок! Феликс дуется. Дмитрий — радуется ещё пуще обычного, заполоняя небольшую комнатку своим заливистым смехом. Как малец, учинивший всякую пакость, князь находит в хмурости друга то, что побуждает улыбаться шире и довольнее. А может он просто испытывает терпение, которым Феликс похвастаться уж точно не мог. — Все, решено, — Юсупов медлительно поднимается с дивана, задирая подборок и расправляя плечи, как бы входя в свою привычную оболочку, — я сейчас же обучу тебя танцу, от которого не захочется скрыться при первой же возможности. — Но я умею танцевать, Феке, — протестует юноша. Сомнений в том, что Феликс владел искусством танца лучше, чем того требует роль учителя, у него не было. Дмитрию всегда казалось, что идеален друг его был во всем: за что бы Юсупов ни взялся, какой идеей бы ни загорелся, над чем сердце его бы ни трепетало, по итогу очаровывает своими способностями граф всех и вся. Словно вынуждает поверить, что то, что узнал он лишь вчера, принадлежало разуму и чувствам его всю жизнь. Но Великий князь все же умел танцевать, потому в учителе, каким хорошим он бы ни был, не нуждался. — Вы исполняете любой танец вынужденно, искусственно, без доли желания. Или я не прав? — Феликс артистично ухмыляется. — Можете не утруждаться отвечать, я вижу, что вы, Дмитрий Павлович, слишком скованы в движениях и эмоциях, что противоречит природе вами любимого вальса. — Я не люблю вальс. — Есть ли, Митенька, хоть что-то, что ты любишь в исполнении подобном? — Феликс приближается к нему хитро, как любознательный лис, всматриваясь в светлые глаза в жадной попытке найти там все ответы. Но, так и не разглядев их, выжидает время в надежде эти ответы услышать. — Феликс, — мягко улыбается князь, опуская взгляд на него, — ты ведь достаточно знаешь о том, что симпатично мне, а к чему сердце мое не лежит. Мне непонятно твоё рвение обучить тому, что совсем не важно для меня, — резкое осознание грубости последних слов, будто ток по всему телу, бьет горьким вздохом сожаления. Дмитрий не хотел бы говорить столь развязно, но и все связанное с танцами начало порядком раздражать. Перевести бы тему, — мне кажется, что мы запозднились с визитом к цыганам. — Как это «не важно», Митя? — В любой другой день Юсупов бы рассердился, поджал губы и вся грациозность поравнялась бы со строгостью в миг, но сейчас настрой его был серьёзен. — Прости, я имел в виду… — Танец – вот оно истинное зеркало души! Часто нарекают так глаза, но это неверно, ведь глаза являются всего частью, они не способны передать всю картину: во время парных танцевальных «обручений» происходит погружение в полный образ партнера, в выражение его лица, в дыхание, в прикосновения, в энергию, исходящую от человека. Каждый выражает частицу себя за этот короткий промежуток времени, о, не гляди на меня, как на сумасшедшего, Дмитрий. — Феликс настолько увлекается своими мыслями, что не сразу замечает искреннее удивление на лице князя, — ты исполняешь любой танец пусто, сухо, словно не несёшь в себе никакой истории, но это ведь не так. Объяснишь ли ты словами все то, что можно передать в танце? Душенька моя, я хочу, чтобы мог ты не только красоваться точными движениями, но и чувственностью, насыщенностью исполнения. Неинтересны вальсы, мазурки и польки тебе лишь по той же причине, что и бумажные письма мне — у тебя нет и желания разобраться в том, что может быть гораздо сложнее и увлекательнее в процессе. Митя! Митя, ты вообще меня слушаешь? Дмитрий хлопает часто ресницами, поражённый многословием друга. Обычно Феликс не особо разговорчив. И пусть слушать его редкие размышления о высоком всегда было невероятно приятно, сегодня в них появилась требовательность. Если раньше князь лишь изредка добавлял что-то своё в речи его, то сейчас от ответа зависело все продолжение вечера — черт бы побрал его редкую и глубокую натуру. — Ты прав, Феке, — очарованно выдаёт Дмитрий, — я и не пытался взглянуть на это с другой стороны. Для меня танец всегда был скорее обязанностью, чем разновидностью искусства, которое стоит внимания. Никто не старался изменить мое мнение, потому что каждый бал ценит только этикетку - какое дело гостям до того, какие эмоции испытывают танцующие очередную кадриль? И сам я, честно признать, никогда не задумывался всерьёз… Но Феликс только кивает довольно в ответ, протягивая ему свою ладонь. Дмитрий несколько колеблется, как бы с вопросом подглядывая в чужие глаза, но, так и не дожидаясь ответа, все же сдаётся. Всегда сдаётся, ну разве можно этому чуду отказать? Как только мысль такую допустить возможно? Одна ладонь Юсупова, едва теплая, нежная, что чувствует Дмитрий даже сквозь белоснежную рубашку, скользит на уровень лопаток. Вторая же осторожно умещается в его собственную — да столь лаконично, столь эстетно, что, кажется, создана была лишь для покоя в ласковых чужих руках. Князь рвано выдыхает и успевает сморгнуть усталость, как тотчас оказывается прижат к хрупкому телу пред собой. Вдох. Выдох. И вот уже ладонь Дмитрия покоится на чужом плече, а взгляд его, полный упоения, то и дело возвращается к глазам напротив. Они блестят, как после увеличенной дозы кокаина или переизбытка спиртного в крови, не давая насмотреться, насытиться этим желанием. И не было в желании этом животной страсти, дурных мыслей или лукавства. Только чистое наслаждение. Дыхание же, о котором так красиво говорил Феликс, сейчас щекотало оголенную шею, заигрывая и увлекая. Их разница в росте была ощутима, но искусство терпит мелкие погрешности. Дмитрий находил в этом нечто славное. И даже если закрыть на миг глаза, представляя пред собой миниатюрную девушку, эта иллюзия так скоро не исчезнет. Но жить иллюзиями сейчас не хотелось. Их и без того было слишком много. Юсупов, прикрывая пленяющие очи, ступает назад на шаг, начиная вальс. И все в это мгновение внутри князя сжимается, как в сладком предвкушении долгой встречи. Пальцы на плече графа чуть напрягаются, осанка тут же становится идеальной, и Дмитрий шагает за ним с левой ноги, принимая приглашение. Может, в обряде этом и вправду есть нечто чарующее? Или, стало быть, это чарующее несёт в себе только Феликс, выступая в качестве его партнёра? — Боже! — Внезапно восклицает Юсупов, нарушая всю хрупкость тишины, — Дмитрий, отчего же ты молчишь? Великий князь мгновенно робеет, ослабляя хватку на чужом плече. Что? Что сделал он не так? Не вложил достаточно чувств в исполнение? Шагнул не в ту сторону, задержал дыхание дольше положенного? Позволил себе слишком долго рассматривать партнера? Но, оказывается, они попросту забыли про музыку — обязательный атрибут любого танца, без которого все становилось скучным и бессмысленным. Кружить в полной тишине едва освещённой гостиной романтично, конечно, но очень нелепо. В объятиях несвойственно изнеженного Юсупова, казалось, забыть можно и вправду обо всем. Возвращается к Дмитрию граф через секунд тридцать, поставив в граммофон пластинку с Сентиментальным вальсом Чайковского. Погруженный в мысли свои, Феликс не удосуживается одарить друга даже переглядываниями. Берет на сей раз только руки родные с небывалой нежностью, прижимает к себе тело поплотнее, да приподнимает уголки губ в лучезарной улыбке. Первые ноты разлетаются по комнате неспешно, показывая танцующим нужный такт. И Феликс берет управление на себя — играет высоким силуэтом напротив, то отдаляя от себя, то вновь приковывая в полуобъятия. Он позволяет Романову легко и грациозно ступать по невидимым квадратам, которые чертит сама музыка, а затем ступать уже по струнам души чужой, которые создают одни лишь чувства. В переизбытке ли они? Глядишь, чаша вот-вот утеряет все своё содержимое: эмоции прольются от своего объема, не в силах больше сдерживаться. Одинокая лампа, стоящая посередине комнаты, легонько подсвечивает два парящих силуэта. В объятиях ореховых стен, скрытых книжными стеллажами, креслами и диваном, будто навечно заточены они. Скрытые от глаз посторонних, увлечённые лишь друг другом и никем более. Ведомый ненасытной натурой, князь исполняет свою роль в вальсе так правильно, так чертовски верно, что сам ненароком достоин становится титула учителя. А Феликс только тихонько наслаждается, поворачивая партнера изящно. Как драгоценен сей момент. Дмитрию же все происходящее начинает казаться сказкой, нелепой выдумкой иль дурманящей иллюзией с каждой минутой все больше. И слова друга про диковину вальса более не кажутся такими смешными, далекими. И сам друг, чей худощавый профиль мелькает перед глазами, внезапно кажется необыкновенным. Вздох. Перемена позиций. Выдох. Что же такое с ним творится? Князю начинает становиться дурно. То ли кружащаяся голова усугубляет положение, то ли родной испытывающий взгляд все вкрадчивее и внимательнее, то ли расстояние меж ними совсем крошечное, совсем интимное, то ли пора бы давно открыть окно, впуская свежий морозный воздух в дом. Неизменно было одно — сей танец не похож был ни на один из предыдущих его. Неужто так прав был граф? Неужто так плохи были прошлые его партнёры? Неужто так хорош Феликс? Дмитрий жадно прикусывает нижнюю губу, стоит мелодии подойти к концу. Сколько уже времени прошло? Часы, минуты, секунды… Всякое утеряло свою ценность сейчас. Шумно выдыхает, роняя с губ тихое «спасибо» и собирается с силами, дабы взглянуть в глаза напротив, однако горячий взгляд Юсупова уже направлен на него — не лукавит, не смеётся. Восхищается. Любуется. — Что скажете, Дмитрий Павлович? — Феликс не спешит отстраняться и выпускать ладонь чужую из своей, а Дмитрий и не протестует вовсе. Смотрит только зачарованно, балуется. — А что подсказали тебе чувства мои? — Что я хороший учитель? — Юсупов жмётся к нему ещё ближе, будто от этого будет зависеть искренность ответа. Дмитрий от такого жеста теряет всякую скованность, позволяя чувствам, а не разуму, окончательно завладеть им. Мгновение - он вглядывается в искрящиеся очи напротив, в следующее находит в них то, что так отчаянно искал долгие годы, но вот последний миг и он наконец решается. — Что я мог бы полюбить танцы, — юноша скользит ладонью до щеки графа, мечтательно проводя большим пальцем по скулам, но тут же убирает ее. А после, улыбнувшись украдкой, любовно оставляет на костяшках пальцев его поцелуй, — и, быть может, не только их.