Какие игры, такие и проблемы

— Мачи! Женщина, чтоб тебя, остановись! Таксист, подъезжающий в столь поздний час, много чего ожидал увидеть, но, пожалуй, парочка, где девушка методично избивала букетом мужчину, который даже покорно склонился, чтоб той не нужно было высоко тянуться, а то, не дай бог, устанет, ручку потянет и ещё больше разозлится. Видавший некоторое дерьмо мужчина вздыхает и останавливается в некотором отдалении, а сам включает счётчик ожидания, проведя пальцами по экрану, отворачивается от парочки и закуривает. Получать букетом по лицу достаточно больно. Первый. Второй. Третий. У Мачи тяжёлая рука. Парочка бутонов отлетела после первого удара, некоторые стебли уже откровенно царапают щеки, грозясь повредить смазливую мордашку всерьёз. Лепестки разлетаются в стороны. Хисока насчитывает девять ударов, прежде чем перехватить букет. Бутоны, держащиеся на честном слове доверия не внушают и дорогущий веник в руках его прекрасной женщины представляет собой оружие. Да и его прекрасная женщина сама собой представляет оружие. Мороу она напоминает пистолет: за прицел и характер. Ах, пистолеты фирмы Беретта. Он знает, что в некоторые моменты своей жизни необходимо отключать некоторые анализаторы: зрительный, когда он увидел в первый раз нелегальную продажу наркотиков; вкусовой, когда мать, приготовившая что-то впервые за последние месяцы, положила перед ним, кажется, жареную подошву ботинок; вестибулярный нужно отключать на атракционах, а слуховой нужно было выключить сейчас. Мачи ругается так, что в окнах мелькают любопытные соседские рожи, включают свет, но не показываются. Знаете ли, мало кто хотел в здравом и не очень уме попадать под руку Комачине. — Хисока! Ты меня слышал? — она, злая, растрепанная, взбешенная как тасманский дьявол, выглядит как чистый идеал его извращенного сознания. Вот она — женщина, перед которой можно склонить и голову, и опуститься на колени, положить сердце на блюдечке, а она пройдёт мимо, сказав что-нибудь едкое. Мачи сейчас прекрасна, как великое бедствие, смертельный грех и тысячеградусная лава. Именно такая Мачи была им любима и обожаема. Эта женщина заставляла сердце как-то иначе сжиматься и, наверное, перегонять кровь каким-то другим образом или вовсе в обратную сторону, менять круги кровообращения. Хисока не понимал. Хисока не был силен в анатомии, физиологии и науках в принципе, но пока она заставляла его испытывать такие извращённые порывы и желания, грешно было не находиться за и под такой юбкой. — Конечно. Я слышал каждое твоё слово, милая. — Заткнись и не называй меня так. И выпрямись, — Хисока расправляет плечи, отходит на шаг. Всё ещё находится в зоне поражения. Но тут же в его лицо прилетает браслет. Коробку он уже ловит руками и поднимает взгляд, а вместе с ним и эти самые руки. Он безоружен перед ней. — Душа моя. — И так тоже. — Послушай… — Не собираюсь. Залезай в ебаную машину, забирай то, что осталось и сваливай нахрен из моего дома. Хисока запрыгивает внутрь как миленький, но выглядит достаточно разочарованным, когда девушка выбирает место рядом с водителем. Если Мачи не сожгла, не выкинула, не изрезала все его вещи, то у него был ещё шанс. Он знал её достаточно хорошо, чтобы помнить, что она сделала с его паспортом, когда узнала, что он случайно женился на одной даме в Вегасе. С кем не бывает. Но паспорт после того, как его разорвали на кусочки, обмену и возврату не подлежал. Хисока не жаловался. Хисока достал браслет обратно из кейса, на одном из поворотов с чистой совестью помог ему залезть в чужой карман и вернулся обратно, чтобы продолжить строить виноватую во всех смертных грехах морду. В конце концов, именно этого от него ждала его дорогая Мачи, когда посматривала на мужчину через зеркало заднего вида. И от этого она бесится ещё сильнее.

***

В тесной квартирке Мачи тепло, влажно и по всем углам стояли различные непривередливые фикусы, выросшие из маленьких горшочков в переростков, за листья которых, то и дело цеплялись бедра или ладони. Комачине относилась к ним без лишнего трепета, но от чужого цепкого взгляда не скрывается идеальный порядок в квартире, подозрительная чистота даже на столике в прихожей, где у девушки обычно лежали ключи от всех домов, куда у нее был доступ, несколько купюр, пару пуговиц и что-то еще, чему названия Хисока не знал. Обычно эти металлические штуки не выбирались из гостиной, обустроенной под кабинет, одевались на пальцы и должны были защищать от иголок. Пальцы Мачи всегда были исколоты до крови и боли, но, он это прекрасно помнил, его Мачи на это никогда не жаловалась. Сейчас на столике стояла ваза с неизвестным ему веником. Команиче оставляла букеты только в самых редких случаях. Но этот. Этот букет был, черт его возьми, особенным.        Откуда в этом доме вообще целая ваза? Мороу лично насчитал единственные две вазы, которые она разбирала во время очередной их ссоры. И он знал одну неприкосновенную вазу, в которую никогда не ставились цветы, подаренную Мачи от первого крупного заказчика. В ту вазу цветы никогда не ставились и Хисока считал ее малость уродливой из-за противного переплета кислотных цветов с коричневым и синим, но мнение это держал при себе. Он любил яркие цвета, не подумайте: ярко-желтое пальто и малиновый шарф с оранжевыми ботинками были ему свидетелями, но ту вазу он считал дизайнерским преступлением и для ее создателя должен быть отдельный котел в аду. И на столе стояла преступно обычная прозрачная ваза с хитрой композицией из лилий, каких-то переростков ромашек и травы внутри нее. Данчо точно не мог подарить его. Он все еще был крепко и прочно влюблен в какую-то блондинку, предпочитал дарить более изысканные букеты или пополнять коллекцию фикусов. Финкс обычно дарил объемные букеты, состоящие из роз с какой-то травой, напоминающей Мороу папоротник. Фейтан не дарил цветы. Хисока припоминал только единичный случай, когда этот садюга нарвал цветущей акации и вдоволь наиздевался над Шизуку с аллергией. Увогин с Шалнарком отметались по очевидными причинам. Боноленов предпочитал иметь женщин на стороне. Шизуку с Франклином исключались. Кортопи, кажется, отдавал предпочтения крепкому алкоголю. И вследствие этого отдавал предпочтение ему, а не женщинам. Нобунага мог себе позволить дарить пафосные букеты из сотен роз и обычно этим привлекал женщин. Мачи на такое не привлекалась. После прихода Пакуноды ее парфюмом пахли полотенца и постель. Она не приносила цветов. Иллуми не понимал, зачем дарить женщинам цветы. Вывод оставался один: у его ненаглядной появился дурачок, который на что-то надеется. Или это был вовсе не дурачок и именно спокойствие Мачи сохранило его вещи. Когда голова начинает кипеть, Комачине успевает вернуться из спальни и швырнуть в Хисоку пакетом его вещей. Мороу вздыхает, стоя в коридоре, обнимает мягкий пакет и смотрит на девушку. Внешне та выглядит спокойной. Это был плохой знак. — Я могу рассчитывать хотя бы на прощальный чай? Кто бы ни был тем дураком, положившим на Комачине планы, он так просто это не оставит. Это была его женщина с некоторыми оговорками на данчо, с которым иногда приходилось делиться, но вскоре и эта оговорка обзаведется своей оговоркой, которая других не потерпит. Мороу был знаком с Курапикой и чужим противным характером, просто это еще с Люцифера не спал флер не то влюбленности, не то новой одержимости. Все в их компании знали, что для Куроро мало что значило на пути получения желаемого человека. Хисока помнит период, когда Люцифер выступал в роли настоящего дьявола, разрушая семьи, уводя то жен, то мужей, заставляя сбегать домашних пташек из дома вслед за собой, влюблял в себя людей на спор, но его одержимости. Одержимости Куроро редко заканчивали хорошо и быстро надоедали данчо, который лучше чем кто-либо другой умел прятаться у всех на виду. Мороу мог только всучить Курапике в руки белый флаг. Однако думать о чужих отношения времени не было. Хисока недолго думает, когда проводит пальцами по лепесткам цветов, бросает взгляд на спину уходящей девушки и хищно щурит глаза. Утром Мачи и не вспомнит о том, что у нее был еще какой-то вариант. Быть может, они иногда были похожи с Куроро в методах получения желаемого человека. *** — Я бы хотел любить тебя всё лето, всю осень и, может быть, даже зимой, — Хисока перебирает пальцами пряди волос, смотря на Мачи так, будто она святая, лежащая перед ним и распятая им же. Не так уж далеко от правды. Она выглядит в прямом смысле слова затраханной, чуток счастливой и крайне недовольной. И удивлённой. Услышать от Хисоки что-то больше, чем «Сегодня в семь я посвящу тебе оду», в которой не будет ни одного намёка на любовь было. В стиле Хисоки всё ещё. Мачи до сих пор не сразу угадывала чужое настроение и состояние. Что поделать, она была слабой женщиной. Далеко не так, но в чьих-то доверенных руках да. Руки Хисоки не были доверенными, но отчего-то нравились ей больше остальных. Даже больше рук любимого Данчо и это было одной из причин, по которой она не была с ним в отношениях. Потому что появился Хисока. И вся её жизнь пошла по пизде. Никакой нормальной работы в офисе, потому что это скучно. Никаких долгосрочных отношений, брака и детей, потому что Хисоке они не нужны. Не то чтобы Мачи желала обзавестись кольцом на пальце или выводком спиногрызов, но всё должно быть как у людей. Ей уже не пятнадцать, пора юношеского максимализма закончилась, появился постоянный доход, непостоянный постоянный партнёр и желание провести медовый месяц где-нибудь в тепле. — Ты столько же любил в последний раз только шоколадный ликёр, пока не нашёл новую дрянь, — Мачи не любила сладкий алкоголь, зато вот Хисока обожал такую дрянь. Её годы совместной жизни с мальчишками научили тому, что если ты хочешь выпить, то это должно быть быстро и обжигающе. А ещё желательно дёшево или вовсе украдено и гореть. В конце концов, что это за спирт такой, что не горит? — Мачи, скажи мне, ты хочешь кольцо на палец, блохастика и маленькое чудовище? — Я не люблю собак и детей. — Кольцо? — В жопу себе свой браслет, кольцо и остальную дрянь засунь. — Иногда я жалею, что не могу залезть тебе в голову и понять, о чем ты думаешь. — Я думаю о том. Дай секунду… — Мачи делает такое выражение лица, что все сразу становится понятно, — что ты подонок. — Обожаемый тобой подонок. Злишься на меня за Иллуми, Сару, Эшли, Макоту, Джонатана — или его звали Джереми — не важно. Злишься? — Ты меня раздражаешь. — Мачи, детка, но ты ведь тоже не святая. Скажешь мне, чей подарок стоит на столе? — Сама купила. — Понял, сам узнаю, — Хисока делает искренне обиженное лицо, пока кровь будоражат чужие слова. Его Мачи была такой горячей, колкой и непредсказуемой, что держать себя в руках не имело никакого смысла. Он обязательно разгадает новую загадку, пока Комачине мысленно отправляет на знакомый адрес похоронку. Мороу проводит ладонью по чужой груди, касается будто бы невесомо, но в каждом его жесте так и ощущается желание обладать. Изучать тело этой женщины было интересно, он прижимается к ней сбоку, сворачивается вокруг, но ладонь честно держит на груди, пока Мачи не поворачивается к нему спиной. И это её ошибка. Её хватают со спины как мягкую игрушку, прижимают к себе ещё ближе и не слушают чужое шипение. — Спокойной ночи, любовь моя. — Покойной. Надеюсь, ты не проснешься. Под чужой смех девушка закрывает глаза. Хисока сворачивается вокруг ее тела надеждой защитой. Он не даст никому больше обладать ей, приложит все усилия, чтобы избавиться от тех, кто может помешать их безответственным отношениям. А утром он случайно уронит вазу. И вместо его вещей на помойку отправятся цветы и осколки. Мачи об этом даже не вспомнит, как и не вспомнит ни об одном из удаленных контактов в ее телефоне.

***

Одиннадцать лет назад их родной город не был таким дружелюбным, не прятал так дотошно всю подноготную его черного мира и впускал в него всяких самонадеянных юнцов, что вдруг решили, что они могут потягаться с акулами подводного мира, ниже которых водились твари опаснее. И, конечно, в дальнейшем потягаться они действительно не смогли. Недостаток опыта и связей, закоснелые ублюдки в дорогих пиджаках, что уже забыли о своей работы и могли лишь хрюкать, напоминая свиней. Одиннадцать лет назад все было не так. Неизменными оставалось лишь несколько истин их маленького мирка: рост Фейтана, прическа Мачи, гений Куроро и любовь одного противного идиота к жвачке. Левый берег в то время еще никто и не думал облагораживать, а потому он стал пристанищем для всякого рода маргиналов, криминалов и таких молодых дураков, как они. Теплым июлем сидеть на бетонной плите было одним удовольствием. Когда-то здесь хотели построить завод, но, кажется, по официальной причине вода была слишком буйная для такой постройки. А материалы остались. Лгут как дышат. Мачи закуривает стрелянные сигареты и болтает ногами, дожидаясь остальных пауков. Они звали себя пауками. И пауков никто не знал, кроме самих пауков. Девушка пришла слишком рано для назначенного времени, а потому не питала особых надежд на нахождение кого-то из пауков здесь. — Закурить есть? Комачине поднимает голову на молодого парня. Волосы прилизаны по последнему писку моды, тональный крем не в цвет лица, веснушки под ним, подводка. Будь здесь Нобунага, он бы прогнал этого педика взашей. — Последняя, — она пожимает плечами и отворачивается. — А номерок дашь? — он появляется снова в поле зрения, смотря хитро на девушку. Мачи он ей не нравится, а своей интуиции она привыкла верить. И если ей кто-то не нравился, то стоило держаться подальше. Хотя ей вначале тот же Шалнарк не нравился, потому что они сцапались в первый же день, но тогда было исключение из правил. — У меня нет телефона, — она хмурится, недовольно сводит брови, намекая, что ее новому знакомому лучше слиться отсюда побыстрее, если он вдруг не хочет узнать, на что способна одинокая девушка, которая не боится сидеть в таком месте. Но новый знакомый либо из смелых, либо из глупых, потому что он присаживается рядом с девушкой, наглым образом выхватывает фильтр сигареты из ее рук, смотрит прямо в чужие глаза, нахально усмехается, любуясь своим самодовольством, делает затяжку. Мачи без раздумий бьет по чужому смазливому лицу кулаком. — Мачи. Голос данчо раздается откуда-то из-за спины, за ней же стоит Фейтан с довольной рожей, выглядывает Шалнарк вместе с его надоедливым всевидящим телефоном. Нашел себе, черт его дери, игрушку. Комачине поднимается нехотя с парня, который позволил себе пропустить пару ударов, не защищаясь, но при этом положить руки на чужие бедра, взбесив этим девушку только больше. Долговязый парень поднимается одним гибким движением, становясь рядом с девушкой. Выше ее на две головы, зараза. — Мачи, это Хисока. Пока что он будет работать с нами, — чужое лицо искривляется в какой-то странной гримасе возбуждения и желания. Комачине шипит что-то матерное, отходит от перевозбужденного идиота и недовольно стреляет глазами. Данчо разводит руками, мол, это его решение и теперь с этим ничего не поделать. — Шал, скинешь мне это? — Портор с ухмылкой довольной достает свою мобилу и включает последнее чудо техники — блютуз. — Да без б, — Шалнарк становится ближе, потому что так ловит лучше. — Кстати, — Хисока поворачивается к ней, подлетает на своих ходулях, наклоняется и шепчет, — Зачетные трусы. Мне тоже красный нравится. Мачи взрывается. Это было начало конца.