Пьянительная наука

      Уилсон не верил ни в какие высшие силы уже более двух десятилетий. Тем не менее, на мгновение он почти пожалел, что нет ничего, чему бы он мог помолиться. Чему-то, что могло бы удержать под его ногами подозрительно скрипящий лёд, не дав рухнуть в объятья ледяной смерти.       Но он не верил. И потому вместо молитвы он пытался подавить тяжёлое чувство в животе, вспоминая свои прошлые смерти. Даже в лучшие времена они были ужасными, но Уилсон должен был оставаться начеку. Если он позволит воспоминаниям о своих прошлых жизнях кануть в глубине своего разума, они исчезнут совсем. Уилсон уже потерял сотни, если не тысячи дней; огромные эпизоды его существования превратились в искажённые фрагменты и краткие обрывки боли. Поэтому было достаточно причин цепляться за то, что оставалось.       Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. Пятнадцать жизней назад... заражение крови из-за глубокого пореза, который он не смог обработать. Четырнадцать... убит электрическим током из-за поломки автоматической рыболовной машины. Тринадцать... он утонул — и лёд трещал под его ногами, пожалуйста, только не снова, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста — двенадцать... нет, как бы важно ни было помнить, этого было слишком много, настолько, что его разум уже был готов развалиться. Одиннадцать... он не мог вспомнить ни одной вещи. Десять... нет, погодите, одиннадцатым был голод, потому что все его припасы испарились в дыму из-за чёртового пожара, что за шутка... Десятой была пневмония, девятыми — повреждения от падения, восьмую лучше не вспоминать — и вот под его ногами вновь была твёрдая почва, и Уилсон мог спокойно дышать, и он никогда больше не будет ходить по тонкому льду.       Только ему, вероятно, придётся. Потому что он был здесь неслучайно. Потому что быстро опускалась ночь, а он использовал свою растопку, чтобы починить ловушки, и нельзя было терять ни минуты. Кратчайший путь через озеро был единственным, что могло уберечь его от ещё одной глупой смерти, и только если Уилсон сейчас побежит.       И он побежал.       Слишком быстро окружение теряло в сумерках ту малую часть своего цвета, которую ещё не украла зима. Уилсон продолжал лететь вперёд, спотыкаясь, пытаясь разглядеть засыпанные снегом кусты и невероятно чёрные стволы деревьев и белизну тропинки впереди, не замечая больше холода, который раньше заставлял его дрожать. Он нёсся, он рвался, он мчался.       И резко затормозил, увидев впереди мерцающий огонь.       Уилсон прищурился. Лесной пожар? Нет пламя было слишком мелким. Свет шёл словно бы от костра. Его? Не может быть, учитывая, как долго Уилсон отсутствовал. Кроме того, учёный всё ещё был в десяти минутах ходьбы от лагеря.       Уилсон крался вперёд, сохраняя быстрый темп, но при этом следя за громкостью своих шагов. Мог ли это быть сообразительный свин, разгадавший секрет огня? Учёный встречался с такими в прошлых жизнях. Может быть, лишь может быть...       Ну конечно же нет. Как только Уилсон подошёл достаточно близко к поляне, его поприветствовала уродливая морда Максвелла. Придурок неподвижно сидел на длинном бархатном диване, который умудрялся выглядеть и невероятно глупо, и возмутительно удобно. Чёрные глаза демона были устремлены на пламя.       Конечно, это был Максвелл. Потому что, несмотря на то, что нынешняя зима была на памяти Уилсона одной из худших, очевидно, она была ещё недостаточно плохой. Конечно, она должна закончиться какой-нибудь безобразно долгой, мучительной смертью.       Уилсон заколебался, стоя на краю огненного зарева. Остаться во тьме означало верную, но знакомую гибель. Столкновение с Максвеллом вполне себе могло привести к тому, что учёный переживёт ночь, поскольку обычно демон не отпускал ничего, кроме издёвок и саркастичных насмешек. Но встреча может привести и к гораздо, гораздо худшему.       «И что? Разве ты ещё не привык страдать?»       Он привык. Конечно, привык. Он намного ближе был знаком с болью, чем с какими-либо земными удобствами. Это не значило что Уилсону это нравилось, не больше, чем когда-то ему нравились и те подглядывающие, приставучие родственники — неважно, насколько густа должна быть кровь.       Ха. Подумать только, что каких-то тётей и дядей когда-то было достаточно, чтобы ему досадить.       Уилсон вздохнул, затем крепко стиснул зубы. Он вышел на свет костра.       Максвелл ничего не ответил на это. Он и не ухмыльнулся. Единственным признаком того, что он вообще увидел Уилсона, стал краткий блеск в глазах, прежде чем те вновь обратились к пламени.       Уилсон скрестил руки на груди и принялся ждать. Холод ночного воздуха, который учёный почти не замечал во время бега, теперь начал просачиваться в его плоть. Каким бы ярким ни был огонь, радиус его тепла едва касался конечностей. Какая ирония — замёрзнуть насмерть, будучи так близко к спасению.       — Можешь и присесть. Я не кусаюсь.       Уилсон моргнул, не зная, сказал ли Максвелл что-то на самом деле. Разумеется, демон оставался сидеть таким же изваянием, как и прежде. Может быть, это всё-таки не Максвелл? Возможно то, что видит Уилсон, — просто искусная подделка, вылепленная под его заклятого врага.       Он решил, что эта теория немного глупая, и совладал со стучащими зубами.       — В твоих мечтах. Я ещё не забыл, что ты сделал мне в нашу последнюю встречу.       — Я ничего не сделал тебе в нашу последнюю встречу.       Уилсон запнулся, злобная тирада, которую учёный приготовил, вновь заползла ему в горло. Теперь-то он вспомнил. На самом деле Максвелл говорил правду. Встреча была вполне безобидной. Даже если Уилсон и умер несколько дней спустя, забитый толпой испуганных бифало.       — До неё, — настаивал он. Звук ломающихся одна за другой костей в его пальцах до сих пор отдавался в ушах. — Каким же глупым ты должен меня считать, если веришь, что есть хоть малейший шанс, что я когда-нибудь настолько доверюсь тебе, что подойду так близко.       — Даю слово, что если ты останешься и выпьешь со мной, я отпущу тебя, даже не погнув ни единой пряди волос.       Уилсон смотрел на него и ждал.       Наконец Максвелл театрально вздохнул и повернулся всей своей длинной фигурой.       — Хорошо. Я клянусь, что если ты останешься и выпьешь со мной, ты сможешь уйти, не получив абсолютно никакого вреда, как психического, так и физического, ни от меня, ни от кого-либо ещё. Доволен?       Уилсон едва сдерживал дрожь. Как бы хорошо ни звучало обещание, его всё равно давал Максвелл.       В то же время ночь становилась только холоднее, и учёный был измотан. С таким же успехом он мог бы несколько мгновений понаслаждаться неким подобием тепла.       Он высоко вздёрнул голову и подошёл к огню. Ничего не произошло, что было крайне подозрительно. Ещё более подозрительным стало то, что Максвелл жестом указал на свободный конец дивана.       Уилсон изогнул бровь. Ты, должно быть, шутишь.       Максвелл фыркнул.       — Я и не знал, что ты какое-то пугливое лесное создание. Может быть, ворчливый барсук?       — А ты кто тогда? Богомол?       Губы Максвелла дёрнулись. Демон откинулся в сторону, полулёжа устроившись на подлокотнике.       — Поступай как знаешь.       Чёрт бы побрал эти заманчивые подушки.       Подавив вздох, Уилсон сел на диван как можно дальше от Максвелла. Учёный тут же растаял на подушках. Как что-то может быть настолько неприлично мягким? Если бы он был один, то уснул бы прямо здесь и сейчас.       Насколько Уилсон мог судить, Максвелл вытащил пару дымящихся кружек из ниоткуда. Уилсон осторожно принял предложенный напиток, не желая касаться пальцев демона. Жидкость в синей фарфоровой чашке была тёмно-красной или, возможно, янтарной. В слабом свете было трудно различить.       Вдохнув через нос, Уилсон сделал самый маленький глоток. Напиток одновременно был и сладким, и пряным, и фруктовым, но без явной горечи. Самое главное, он был тёплым. Учёный сделал ещё глоток и почувствовал, как тепло растекается по его желудку, подобно жидкому огню.       Уилсон опустил чашку, и на его губах остался сахар.       — Что это?       — Только не говори мне, что ты никогда раньше не пил глинтвейн, приятель.       — Хорошо. Не буду, — Уилсон в третий раз отпил из чашки то, что, как он всё ещё подозревал, было тщательно замаскированным ядом. Худшее из его обморожений начало оттаивать.       Максвелл смотрел, как тот пьёт; его собственная чашка бесполезно дымилась в руке. На лице демона не было ни одной из типичных для него ухмылок, или оскала. На самом деле Уилсону хотелось врезать ему даже меньше, чем обычно.       Учёный опустошил чашку, затем принялся обдумывать, что делать дальше. Было мало шансов, что он сумеет убедить демона уйти, оставив костёр и диван. Но он мог бы выжать из мужчины полуполезный разговор, а значит, и ответы.       — Почему ты это делаешь?       Максвелл потянулся, как особенно томный кот.       — Простая прихоть, приятель. Не жди, что я сделаю её привычкой.       — Это не похоже на твои обычные прихоти, — в конце концов, не было ни гончих, ни коварных огненных ловушек, ни внезапной гнили, заразившей все запасы Уилсона. — Когда я в последний раз проверял свой Максвелло-английский словарь, слово «прихоть» было синонимом «доводить до отчаяния».       — Тогда почему, по-твоему, я это делаю?       — Я не знаю. Поэтому и задал вопрос.       — И всё же мой ответ почему-то недостаточно для тебя хорош, — Максвелл приподнял бровь. — Ты действительно желаешь получить ответ, приятель? Или ты просто влюблён в звук своего голоса?       Хорошо, что Уилсон устал. Усталость означала задержку между тем, как он раскроет рот и как метнёт в Максвелла испепеляющее и вполне заслуженное оскорбление. Задержка оказалась достаточно долгой, чтобы учёный успел проглотить колкость. Хотя в данный момент, вне всяких сомнений, выдать остроту доставило бы большое удовольствие, но вступать в мелкий спор в конечном итоге было так же полезно, как покрытое шипами седло бифало.       Вместо этого Уилсон глубоко вздохнул и попытался притвориться, что у него не бегут мурашки по коже. Он повертел чашку в руках, восхищаясь ощущением фарфора в ладонях. К своему превеликому удивлению, учёный понял, что начинает верить, что в ближайшие пять минут с ним ничего плохого не случится.       — Ещё? — в руке Максвелла уже была свежая чашка. По её краю бежал голубой узор.       Уилсон обменял на неё свою чашку, едва задумавшись. От сладкого напитка его начинало немного подташнивать, но опыт научил учёного сдерживать в желудке всё, что не являлось явно токсичным.       Пока он пил, то смотрел на Максвелла. Хотя того нельзя было назвать красивым, как и самого Уилсона, в его чертах было нечто поразительное, из-за чего было трудно отвести взгляд. Мерцающий свет костра смягчал жёсткость жукоподобных глаз Максвелла, отчего тот почти мог сойти за человека.       Что, в свою очередь, навело на дополнительные вопросы. Вопросы, на которые Уилсон намерен был получить ответы.       — Ты затянул меня в этот мир не только для того, чтобы мучить.       Это был не вопрос, поэтому Уилсон и не ожидал ответа. Тем не менее, он всё же его в некотором роде получил. Возможно, то была лишь иллюзия, созданная туманом и дымом, но Уилсону показалось, что Максвелл слегка кивнул.       — Другими словами, у тебя имелась какая-то цель, которая заключалась не в садизме.       На этот раз никакой реакции не последовало.       — В чём она была?       Максвелл оскалился.       — Что, если я скажу тебе, что я демон, посланный из ада, дабы покарать тебя за твою гордыню?       — Я не верю в демонов.       — Я тоже сначала не верил, приятель.       — Слушай, — Уилсон поставил чашку. Успокаивающее от неё тепло испарилось вместе с содержимым. — Человек или демон, ты совершенно ясно дал понять, что на самом деле была какая-то цель, ради которой ты меня сюда затащил, — память Уилсона, может, была и пористой, как слабо сплетённая рыболовная сеть, но она простиралась далеко и широко. Иногда она выхватывала крупицы жизненно важной информации. Взгляды. Слова. Чёткие намёки, указывающие на цель, выходящую за рамки очевидного.       Максвелл ничего не отрицал.       — Другими словами, ты хочешь от меня что-то. Что-то отличное от того, что обычно берёшь. Так почему ты не попросишь об этом? Я не вижу никакой логической причины, по которой ты не мог бы прояснить мне ситуацию.       Взгляд, брошенный на учёного Максвеллом, был столь же кратким, сколь и снисходительным.       Уилсон вздохнул.       — Ты собираешься сказать, что на тебе лежит какая-то клятва на крови, которая не позволяет тебе руководствоваться здравым смыслом?       Ответа не последовало.       — Ты даже намекнуть не можешь, чего хочешь?       — Я намекал, приятель. Больше раз, чем ты можешь вспомнить.       — Хорошо, — Уилсон выпрямил спину. — Забудь об этом пока что. Что ты вообще такое?       — Полагаю, тебе нравится называть меня демоном.       — Да, — на самом деле, возможно, он перегнул палку. — Но ты не демон. По крайне мере, я так не думаю.       Уголки рта Максвелла дёрнулись вверх.       — Тогда что твой гениальный учёный ум говорит тебе, приятель?       Уилсон встретился взглядом с Максвеллом. В ту же секунду он почувствовал кричащее желание отвернуться от этих пустых глаз.       Но сейчас было не время позволять страху диктовать свои правила. Поэтому Уилсон опустил плечи и заговорил:       — Я думаю, что ты человек. Во всяком случае, ты был им до того, как попал сюда.       — Хм.       — Я достаточно экспериментировал со Шляпусником, чтобы понять, что в этом мире существуют вещи, которые бросают вызов нашему нынешнему пониманию реальности. Наиболее логичным предположением будет то, что ты используешь нечто подобное, но более мощное для имитации невозможной магии.       Или, возможно, продолжилась мысль бессловесным шёпотом, когда Максвелл очень медленно повернулся, чтобы посмотреть в его сторону, нечто подобное использует тебя.       — Шляпусник? Так ты зовёшь эту свою нелепую машину? — Максвелл ухмыльнулся. — Сколько уже прошло с тех пор, как ты взмахнул той маленькой волшебной палочкой и превратил свой лагерь в ад? Это было весьма зрелищно.       Уилсон стиснул зубы. Он не ожидал от Максвелла откровенного ответа, но то, как тот увильнул от вопроса, всё ещё приводило учёного в бешенство. «Не позволяй ему выводить себя. Это просто очередной трюк».       — Этого больше не повторится.       — Разумеется. Но я не об этом. Смею предположить, что с личным опытом в магии ты перестанешь цепляться за такие глупые понятия, как рациональное мышление и эмпирические доказательства.       На периферии зрения Уилсона затаились тени с зубами. Он старался на них не смотреть.       Они продолжили смотреть на него.       — Вот, что я думаю об этом мире, приятель. Мне ясно, что то, что люди считают реальностью, — не более чем пузырь, из которого нам двоим удалось вырваться, — Максвелл щёлкнул пальцами. С пронзительным свистом кострище вспыхнуло болезненно-зелёным пламенем блуждающих огоньков. — Ты можешь не верить, что я демон, но, возможно, вместо него я стал Богом.       Уилсон вздрогнул.       — Я также не верю и в богов.       — Ты веришь своим глазам? Своим ушам? Своим мозгам? — пламя утихло и стало оранжевым. — Полагаю, что нет, учитывая, сколько раз я наблюдал, как ты терзаешь своё лицо, когда тебя пожирают крадущиеся тени. Но вот истина. Мы вышли за пределы логических рассуждений. Наша прежняя реальность — не более чем сон. Этот мир — врата, ведущие к истинной природе реальности. Что может сделать твоя драгоценная наука, чтобы объяснить всё это? Ничего.       Уилсон отвёл взгляд, но, поскольку Максвелл продолжал читать ему нотации, практически источая самодовольную угрозу, учёный вновь посмотрел на демона. Максвелл говорил одно, а его глаза сигнализировали совсем другое.       Докажи, что я неправ.       Как будто Уилсон нуждался в подсказке. Он наклонился вперёд и уставился на Максвелла самым пристальным взглядом, на который только был способен.       — Наука работает не так. Просто то, что я ещё не понимаю, или то, что здесь будто бы нет закономерностей, не значит, что не существует никаких правил.       Он сделал паузу, ожидая, что Максвелл вмешается. Но Максвелл ничего не сказал.       — Нет ничего, что наука не смогла бы в конечном счёте объяснить. Этот мир, — Уилсон указал на темноту. — Сейчас может показаться нам невозможным, но это не значит, что он в самом деле необъясним. Каждый день я узнаю для себя что-то новое, и как только я проживу достаточно долго — я смогу по-настоящему наблюдать его логику. Я уже добился большого прогресса, — иногда он обходился дорого, особенно когда дело доходило до экспериментов с теневыми дисциплинами, из-за которых он чувствовал, словно его мозг расщепляется пополам. Но когда научные открытия не требовали жертв?       Уилсон посмотрел Максвеллу прямо в глаза.       — Этот мир не является неразрешимой головоломкой. Мне просто нужно найти больше деталей.       Максвелл встретил его взор долгим, пристальным взглядом. Возможно, то была игра света костра, но впервые за несколько десятков жизней Уилсон почувствовал, что во взгляде Максвелла было нечто иное, чем презрение.       Он выглядел... довольным.       — Если хочешь найти их, советую отправиться на юг.       Уилсон моргнул.       — Что?       Максвелл встал; в свете пламени его тонкая тень удлинилась до нелепых размеров. Когда он обернулся, его губы скривились в обычном пренебрежении.       — Ты меня слышал, — демон отвернулся. — Действуй быстро. В следующий раз, когда мы с тобой столкнёмся, я сдеру с тебя кожу живьём.       И затем он ушёл. Хотя это было и не так, но у Уилсона осталось впечатление, будто Максвелла унесли летучие мыши.       Учёный уставился на пустое место, на котором только что сидел Максвелл. Уилсон чувствовал себя опустошённо. «В следующий раз, когда мы с тобой столкнёмся» по-Максвелловски означало «в следующий раз, когда мне станет скучно». И демон имел привычку сдерживать свои обещания. Замечательно.       И всё же всё было не так уж и ужасно. Максвелл оставил диван. Несомненно, он исчезнет, как только Уилсон отойдёт, но это может подождать до утра. Костёр всё ещё весело потрескивал, и у Уилсона было достаточно веток, чтобы поддерживать огонь до рассвета. Учёный подкинул парочку из них, затем пожевал несколько залежавшихся на дне кармана семян. Их было немного, но с сахаром из напитка этого было достаточно, чтобы он смог дойти до лагеря.       Уилсон лёг на диван, глядя на огонь.       Значит, юг. Это было небольшой зацепкой. Но всё же зацепкой.       И, как бы странно это не звучало, он почувствовал, что получил что-то ещё. Подтверждение. Ему не показалось. Было нечто, что он ещё не видел, связанное как с Максвеллом, так и с Константой.       Его веки начали опускаться.       И так или иначе, он доберётся до сути.