Я (не) в порядке

Антон так и не смог нормально поспать. Ночь растянулась в бесконечную череду коротких провалов в темноту и резких пробуждений, будто сознание отказывалось отпускать его даже на несколько минут. Каждый раз, закрывая глаза, он видел перед собой ту надпись — сухую, напечатанную на листке бумаги. И каждый раз сердце начинало биться быстрее, как будто это происходило заново. Сейчас они сидели в небольшом кафе на углу тихой улицы. Утро уже окончательно вступило в свои права, и сквозь большие окна лился мягкий солнечный свет. Он ложился тёплыми прямоугольниками на стол, на деревянный пол, на руки Дэна, делая их почти золотистыми. Снаружи люди шли по своим делам, кто-то смеялся, кто-то спешил на работу, и этот мир казался пугающе нормальным. Красницкий приехал из Воронежа и пришел в это заведение буквально с поезда. Он не заехал домой, не оставил сумку, не переоделся — просто сел напротив Антона, поставив рядом рюкзак, и молча протянул руку за конвертом. В этом было что-то до боли привычное: как будто время откатилось назад, и Дэн снова сидел напротив него, разбирая очередную проблему, которую Антон умудрился притянуть к себе. От этого осознания внутри неприятно сжималось. Антон то и дело заламывал пальцы, не замечая, как сильно сжимает их. Одна нога нервно подрагивала под столом, выдавая напряжение, которое он безуспешно пытался скрыть. Он смотрел на Дэна украдкой — на его сосредоточенное лицо, на сдвинутые к переносице брови, на то, как тот аккуратно расправляет письмо, будто боится повредить важную улику. Дэн ничего не сказал о том, что встреча назначена так рано. Не упрекнул, не вздохнул демонстративно. Но с каждой минутой его лицо становилось всё более мрачным. Свет из окна падал на его щёку, подчёркивая резкость линии скулы и тень под глазами. Этот солнечный день слишком резко контрастировал с выражением его лица — сосредоточенным, тяжёлым, почти злым. Антон чувствовал себя виноватым. Снова. Ему хотелось сказать что-то лёгкое, разрядить обстановку, но слова застревали в горле. Он прекрасно знал этот взгляд Красницкого — так Дэн смотрел, когда понимал, что дело серьёзнее, чем кажется на первый взгляд. — Это не шутка, Тош, — наконец тихо произнёс Дэн, не поднимая глаз от бумаги. — И не чья-то глупая выходка. Антон сглотнул. Он и сам это понимал. Слишком много совпадений. Слишком вовремя. Слишком точно. — Я не хотел тебя дёргать, — пробормотал он, чувствуя, как пальцы снова сжимаются. — Просто… я не знал, к кому ещё идти с настолько личным. Дэн поднял на него взгляд. И в этом взгляде, несмотря на мрачность, не было раздражения. Только упрямая готовность быть рядом. — Ты всегда знаешь, к кому идти, — спокойно ответил он. И от этих слов Антону стало одновременно легче и тяжелее. Легче — потому что он не один и Денис не злится на него. Тяжелее — потому что снова втянул его в свои проблемы. За окном смеялась какая-то девушка, мимо проехал велосипедист, бариста за стойкой тихо переговаривалась с коллегой. Мир продолжал жить своей светлой, обычной жизнью. А за их столом лежал конверт, который разрушал эту иллюзию спокойствия. — Ты понимаешь, к чему эта надпись? «1255». Что это вообще может значить? — спокойно спросил Дэн, возвращая конверт через стол, и его голос звучал ровно, но в этой ровности угадывалось напряжение человека, который уже мысленно перебрал десятки версий и ни одной не нашёл достаточно убедительной. Антон быстро спрятал конверт в рюкзак, словно сам факт того, что он лежит на столе между ними, делал угрозу более осязаемой, более реальной. — Понятия не имею, — ответил он, стараясь говорить так же спокойно, как и Дэн, хотя внутри всё ещё неприятно покалывало тревогой. — Я знаю только то, что если этот конверт действительно пришёл из Воронежа, то ждать от него чего-то хорошего было бы слишком наивно. У меня от родного города осталось слишком мало светлых воспоминаний и ещё меньше людей, которые могли бы желать мне добра. — Шаст произнёс это без надрыва, но с той усталой честностью, которая появляется, когда человек давно перестал оправдываться за своё прошлое. Антон заставил себя выровнять дыхание, прекратить бессмысленно заламывать пальцы и хотя бы внешне вернуть себе привычную лёгкость. — Ты же только приехал оттуда, — добавил он уже мягче. — Расскажешь, как там? Красницкий нервно повёл плечом, и этот жест выдал его лучше любых слов. — Всё как обычно, Антон, — произнёс он сухо, не глядя в сторону окна, где солнце слишком беззаботно заливало улицу светом. — Твоя сестра скучает по тебе. На мгновение Антон отвёл взгляд, облизнув пересохшие губы. Он знал это, конечно знал, и именно поэтому возвращение казалось ему невозможным, потому что оно означало бы не просто приезд в родной город, а возвращение в тот самый круг, из которого он с таким трудом выбрался. Может, он когда-нибудь и сможет вернуться, но явно не сейчас. — Ты узнал что-нибудь по поводу тех угроз, которые мне писали на телефон? — резко перевёл тему Антон, и Дэн не стал его останавливать, слишком легко позволив сменить ему направление разговора. — Да, кое-что есть, хотя информации немного, — ответил Красницкий, притягивая к себе блокнот и ручку Антона и начиная быстро, немного криво записывать что-то на чистой странице. — Первое сообщение со скрытого номера отследить не удалось, оно будто растворилось, но вот остальные были отправлены с одного IP-адреса, и этот адрес находится здесь, в Питере. Он поднял взгляд, давая Антону время осознать сказанное. — Это компьютерный клуб неподалёку отсюда. Если хочешь разобраться, сходи туда и попробуй поговорить с людьми, как ты это умеешь. Антон кивнул, чувствуя, как внутри появляется знакомое ощущение движения вперёд, когда тревога превращается в план действий. — Спасибо, Красный. Ты как всегда работаешь быстрее всех, — сказал он, поднимаясь со стула и закидывая рюкзак на плечо. Но в тот же момент Дэн резко схватил его за запястье, и хватка оказалась неожиданно крепкой, почти болезненной. Антон замер, а серые глаза Красницкого, обычно спокойные, сейчас стали жёсткими и тяжёлыми, как сталь. — Антон, — произнёс он уже без прежней мягкости, — когда ты наконец поймёшь, что это не какая-то захватывающая история, в которой можно поиграть в героя? Речь идёт о серийных убийствах, и люди действительно умирают, а угрозы, которые ты получаешь, особенно если они из Питера, не выглядят случайными, — в его голосе не было крика, но каждое слово ложилось тяжёлым грузом. — Мы с Лёвой переживаем за тебя. Я переживаю за тебя. Ты упрямо продолжаешь лезть туда, где может быть опасно, вместо того чтобы просто вернуться к нормальной жизни, закончить университет и позволить профессионалам делать свою работу. Антон медленно высвободил руку из его хватки, не резко, но уверенно и довольно ловко, и на его лице появилась та самая лёгкая, почти беспечная улыбка, которая в такие моменты особенно раздражала Дэна. — Дэн, всё будет в порядке, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и убедительно. — Я под постоянным наблюдением детективов, и это не пустые слова, они действительно обеспечивают мою безопасность, так что твои предостережения, как бы я их ни ценил, не меняют ситуацию. — Он сделал шаг назад, увеличивая расстояние между ними. — Со мной ничего не случится. Ты зря накручиваешь себя, а с университетом я разберусь, как и всегда, потому что, если ты забыл, я умею убеждать людей, когда мне это нужно. Антон развернулся, направляясь к выходу, оставляя за спиной тяжёлый взгляд Красницкого. — Я до вечера буду работать, так что можешь не волноваться, Лёва за мной присмотрит, — добавил он уже у двери. — Спасибо, что приехал. Колокольчик над входом тихо звякнул, когда он вышел на залитую солнцем улицу, а Дэн остался сидеть за столом, глядя на остывший кофе и понимая, что упрямство Антона однажды может обернуться чем-то гораздо более серьёзным, чем парень готов признать. *** Марина стояла у стеклянных дверей спортзала, скрестив руки на груди, не от холода, а скорее от внутреннего нетерпения. Воздух после полудня был свежим, прозрачным, с лёгкой примесью асфальтового тепла, которое город не успел полностью отдать после пика дня. В отражении витрины она видела себя — ровную спину, уверенный взгляд, лёгкую, почти неуловимую улыбку. Она не сомневалась в том, что делает. Не нервничала. Не перебирала в голове возможные варианты разговора. Марина вообще редко позволяла себе сомнения, особенно когда дело касалось людей. Если она решала подпустить кого-то ближе — значит, так тому и быть. Дверь открылась, выпуская волну тёплого воздуха и запаха геля для душа вперемешку с чем-то спортивным и металлическим. Оксана вышла, закинув сумку на плечо. Волосы были слегка влажными, собранными в низкий хвост, несколько прядей выбились и касались висков. Она выглядела расслабленной, но в её походке всё равно читалась привычная собранность. Оксана на секунду замерла, заметив Марину. В груди что-то дрогнуло — совсем тихо, почти незаметно. Она машинально убрала прядь волос за ухо, будто выигрывая для себя лишнюю секунду. Нет ничего страшного в том, чтобы подпустить человека чуть ближе. Правда же? Не давая себе времени передумать, она быстро спустилась по ступенькам вниз. — В этот же спортзал ходила Юля, — вдруг немного отрешённо проговорила Марина, глядя куда-то мимо, словно видела не здание перед собой, а картинку из прошлого. Пауза повисла, но Марина тут же мотнула головой, словно стряхивая наваждение, и улыбнулась — живо, искренне. — Ты прости. Мне правда стало лучше. Просто иногда воспоминания накрывают внезапно. Но дышится уже гораздо проще. Ты была права — кофе и книги лечат. Спасибо. Оксана смотрела на неё внимательно, без жалости — только с пониманием. Затем шагнула вперёд и крепко обняла Марину. Легко, но уверенно. Как обнимают старых знакомых, которым уже не нужно объяснять лишнего. Марина была ниже почти на голову, и от этого объятие казалось особенно тёплым. — Не переживай, — тихо сказала Оксана, чуть улыбнувшись. — Я сходила в душ после тренировки, — в её голосе мелькнула лёгкая насмешка, чтобы разрядить атмосферу. — Спасибо, что согласилась пройтись и проветриться со мной. У нас редко бывают выходные, — она отступила на пару шагов, жестом приглашая идти рядом. — Но если что-то срочное случится, мне придётся уехать, — добавила она мягко, аккуратно обходя резкие слова, которые обычно сопровождали её работу. Марина понимающе кивнула. Она знала, чем живёт этот отдел. И знала, что за спокойствием Оксаны всегда стоит готовность сорваться с места в любую секунду. Они шли медленно, не торопясь. Сначала по шумным улицам, где витрины магазинов отражали огни фар, а затем свернули к небольшой забегаловке с яркой вывеской и запахом свежей выпечки. Внутри было уютно и немного тесно. Они заказали каждый своё — Марина взяла лапшу с овощами и лимонад, Оксана — греческий салат и крепкий чёрный кофе. — Каждый платит за себя, — сразу серьёзно сказала Марина, достав карту. — Даже не спорю, — усмехнулась Оксана. Им было комфортно в этой простой договорённости, без неловких жестов «я угощаю» и лишней демонстративности. Они сидели напротив друг друга, обсуждая всё подряд — от странных посетителей в спортзале до смешных историй из студенческих лет. Марина рассказывала о своём первом проваленном экзамене с таким драматизмом, будто это была сцена из трагедии, и Оксана смеялась — искренне, громко, забывая о том, что обычно держит голос на полтона ниже. После еды они вышли к набережной. Воздух стал прохладнее, но не резким. Вода темнела впереди, спокойная, с мягкими бликами фонарей. Они говорили много, но удивительно аккуратно обходили болезненные темы. Не касались прошлого, которое всё ещё отзывалось болью. Вместо этого делились мелочами: Марина призналась, что боится глубины воды, но любит смотреть на неё издалека; Оксана рассказала, что в детстве мечтала стать археологом и копаться в древних руинах. — Тебе бы подошло, — заметила Марина. — Ты умеешь докапываться до истины. — Профессиональная деформация, — усмехнулась Оксана. Они провели на лавочке у воды почти весь вечер. Шутили, перебрасывались ироничными замечаниями, спорили о фильмах и музыке. Время растворялось незаметно. Когда стрелка часов перевалила за половину первого, город вокруг стал совсем тихим. Прохожих почти не осталось, только редкие пары и бегуны с наушниками. Они поднялись и медленно пошли вдоль набережной. Оксана распустила свой низкий хвост, давая волосам свободно развеваться на ветру. Луна висела низко и отражалась в воде длинной серебристой дорожкой. Водная гладь была спокойной, и отражение казалось почти чётким, лишь иногда ломаясь от лёгкой ряби. Марина остановилась на секунду, глядя на это отражение. — Красиво, — тихо сказала она. Оксана кивнула, глядя не столько на луну, сколько на профиль Марины в её свете. Она оперлась предплечьями на перила и вновь перевела свой взгляд на воду. — А ты.. любишь свою нынешнюю работу? — неловко вдруг поинтересовалась Марина и почти сразу отвела взгляд в сторону, будто испугалась собственной смелости. Оксана стояла напротив, освещённая холодным светом верхних фонарей. В этом свете её мягкие черты казались особенно чёткими, почти фарфоровыми, а золотистые волосы, обычно собранные в небрежный пучок, сейчас были распущены и трепетали на ветру, цепляясь за ворот пальто и касаясь щёк. Она тихо усмехнулась, не сразу отвечая, словно пробуя вопрос на вкус. — Знаешь.. у нас довольно проклятый отдел, — начала она негромко, и в её голосе прозвучало что-то одновременно тёплое и усталое. — Наш начальник, Паша, очень любит собирать по улицам бездомных котят. Марина непонимающе моргнула, но Оксана, заметив этот взгляд, мягко улыбнулась и продолжила: — Я не в буквальном смысле. Хотя… иногда кажется, что и в буквальном тоже. Он как человек с синдромом спасателя приютил в отделе самых травмированных душ, какие только можно представить. И его это словно не напрягает, хотя чаще всего именно ему приходится разгребать последствия наших характеров, вспышек, принципиальности, — она на секунду замолчала, поджав губы, будто перебирая в памяти лица. — Абсолютно каждый человек у нас способен создать Паше уйму проблем. Мы упрямые, сложные, с острыми углами. Но при этом абсолютно каждый — до скрежета зубов идеалист. Для нас не существует «почти правильно». Только всё или ничего. Только до конца. Ветер усилился, и прядь волос скользнула по её щеке. Оксана не убрала её, продолжая смотреть на Марину прямо, открыто, без тени насмешки. — Поэтому мы и настолько продуктивны. По количеству раскрытых дел за год мы стабильно вверху списка. Но по количеству скандалов — тоже. Мы не умеем молчать, когда считаем, что кто-то не прав. Не умеем закрывать глаза. И иногда это оборачивается против нас самих. Марина слушала, не в силах отвести взгляд от её серых глаз. В них не было бравады, не было попытки приукрасить действительность — только честность, от которой становилось немного не по себе. — Со стороны может показаться, что только у Попова здесь своя тёмная история, — продолжила Оксана тише. — Потому что его прошлое шумело громче всех. Но если копнуть глубже.. у каждого из нас есть что-то своё. Свой опыт, который ломал кости изнутри. Своя история, после которой невозможно спать спокойно. Её голос едва заметно дрогнул, но она не отвела взгляда. — Мы не святые. И не герои. Мы просто люди, которые слишком хорошо знают, чем заканчиваются ошибки. И, наверное, нас объединяет только одна мысль. Та, о которой редко говорят вслух. Небольшая пауза повисла между ними, наполненная шорохом листвы и далёким гулом машин. Оксана тихо вздохнула, словно признаваясь не только Марине, но и самой себе. — Мы боимся, что кто-то снова умрёт из-за нас. Из-за нашей спешки. Из-за неверного решения. Из-за того, что не успели, не догадались, не настояли. Она опустила взгляд на мгновение, а затем снова подняла его — уже мягче. — И именно поэтому мы делаем всё, что в наших силах, чтобы этого не произошло. Даже если это ломает нас самих. Марина машинально посмотрела на часы. Стрелки почти сошлись на половине третьего. Два тридцать. Ночь уже перешла ту тонкую грань, когда разговоры становятся откровеннее, а паузы — длиннее и честнее. Она снова подняла взгляд на Оксану. Та стояла, опершись плечом о перила, будто сама не заметила, как усталость всё-таки пробралась в её позу. Свет фонаря ложился мягкими бликами на её лицо, делая выражение особенно спокойным, почти беззащитным. Марина глубоко вдохнула, собирая в груди решимость. — Уже поздно, — произнесла она и сделала шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до неловкой близости. Оксана выпрямилась, густые брови слегка поднялись в немом вопросе. В её взгляде мелькнуло что-то настороженное и одновременно внимательное. — Может… — начала Марина, чувствуя, как сердце стучит громче обычного. Но договорить ей не дал резкий звук телефонного звонка. Оксана вздрогнула едва заметно, будто её выдернули из тёплой, редкой тишины. Она взглянула на экран, и Марина уловила, как в её лице что-то изменилось: лёгкость исчезла, черты стали жёстче, взгляд — сосредоточеннее. Не страх. Скорее мгновенная робочая готовность. Она приняла вызов. — Да, — коротко. Секунда молчания. Лоб её нахмурился глубже. — Умеешь ты хорошую ночь испортить, — сухо, с долей иронии, бросила она и, не дожидаясь ответа, сбросила звонок. Тишина снова опустилась между ними, но теперь она была другой — напряжённой, деловой. — Тебе нужно идти, — тихо догадалась Марина, уже зная ответ. Корнеева сложила руки на груди; она ведь не дура, её заранее предупредили, что всё может закончится так. Оксана поджала губы, её глаза нервно забегали, впервые за вечер девушка не хотела смотреть в чужие янтарные глаза. — Мне жаль, — в этих двух словах было больше, чем извинение за сорванный разговор. Там было сожаление о несказанном, о недожитом моменте, о той самой фразе, которую Марина так и не успела закончить. — Всё хорошо, — мягко ответила Корнеева, хотя внутри неприятно кольнуло. — Мы ведь сможем увидеться ещё раз.. как-нибудь? — Она ненавидела, как прозвучал её голос — слишком искренне, слишком с надеждой. Именно рядом с криминалистом, вся природная уверенность Марины куда-то исчезала. Оксана посмотрела на неё внимательнее, дольше обычного, и кивнула. Не формально, не из вежливости — а так, будто действительно приняла это как обещание. И Марине этого оказалось достаточно. В автобусе было почти пусто. Жёлтый свет ламп под потолком делал салон сонным и немного призрачным. Марина села у окна и прижалась виском к прохладному стеклу. Город за окном тёк медленно и бесшумно. Ночные улицы казались шире, чем днём, фонари выстраивались в бесконечные световые коридоры, а редкие машины скользили по асфальту, оставляя за собой мягкие отражения. В витринах закрытых магазинов дрожал свет, где-то на остановках стояли одинокие фигуры, зябко кутаясь в куртки. Автобус плавно поворачивал, и огни размазывались по стеклу золотыми и белыми полосами. В этом размытом свете город выглядел не опасным и не жестоким, а почти хрупким. «Они ещё увидятся». Эта мысль гулко повторялась в голове, как эхо. Марина смотрела на своё отражение в стекле — чуть усталое, но с едва заметной улыбкой. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, вспоминая, как близко стояла Оксана, как изменился её голос, как серьёзно она кивнула. Ночь не казалась больше пустой. В ней появилось ожидание. И пока автобус вёз её сквозь спящий город, Марина впервые за долгое время чувствовала не тревогу перед завтрашним днём, а тихую, упрямую надежду. *** Сквозь чуткий, тревожный сон Арсений услышал, как в тишине комнаты прорезалась мелодия звонка. Звук показался ему слишком громким, почти осязаемым, будто кто-то коснулся оголённого нерва. Он не сразу понял, где находится, сколько сейчас времени и что вообще происходит. Сон был рваным, тяжёлым, наполненным бессвязными образами, и выныривать из него после двух часов беспокойного забытья оказалось мучительно. Весь предыдущий день он провёл дома, позволив себе редкую роскошь — никуда не ехать, ни с кем не говорить и не зарываться в отчёты и протоколы. После той вечерней попойки голова была тяжёлой, будто набитой влажной ватой, а во рту держался неприятный металлический привкус. Мысли двигались медленно и неохотно, и Арсений трезво понимал, что в таком состоянии пользы от него в офисе будет немного. Да и, по сути, ехать было не к кому. Во время официального выходного, в отделе он, скорее всего, застал бы только Лазарева, привычно уткнувшегося в монитор с неизменной чашкой остывшего кофе под рукой, и, возможно, Позова, который всегда умудрялся совмещать рабочие отчёты с бесконечными переписками в телефоне. Остальные жили своей жизнью: у кого-то свидания, у кого-то совсем редкие выходные, которые они старались не тратить на пыльные кабинеты и запах старых папок. Арс весь этот ленивый день пытался убедить себя, что взял паузу исключительно из практических соображений: чтобы прийти в форму, чтобы не сорваться на коллегах, чтобы дать голове проясниться, но где-то глубже он понимал, что дело не только в похмелье. Иногда оставаться дома проще, чем встречаться с чужими взглядами. Проще, чем отвечать на нейтральные вопросы и делать вид, что всё под контролем. В офисе нужно держать спину ровно и голос уверенным, а в утро после выпивки даже собственное отражение в зеркале вызывало у него усталое раздражение. Он с усилием разлепил глаза. Комната тонула в густой предрассветной темноте, в которой мебель угадывалась лишь силуэтами. Телефон продолжал вибрировать на тумбочке, настойчиво требуя внимания. Попов тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть остатки сна, и, даже не взглянув на экран, принял вызов. — Слушаю, — произнёс он хрипло и тихо, растирая переносицу указательным и большим пальцами. Голос звучал глухо, словно не принадлежал ему самому. — Не слишком ли официально? — в динамике раздался слишком бодрый, почти весёлый голос, который совершенно не соответствовал трём часам ночи. Арсений прикрыл глаза и едва заметно усмехнулся. — Серёжа, — спокойно констатировал он, уже окончательно осознавая реальность происходящего. Свободной рукой он нащупал выключатель и включил небольшой светильник на прикроватной тумбочке. Комнату залило мягкое, тёплое освещение, подчеркнувшее усталость на его лице. — Не рановато ли для сеанса психотерапии? — О, то, что ты шутишь, — это хороший знак, — с лёгким смешком ответил Сергей. — Но я по делу. В парке, недалеко от университета, нашли труп. Приедешь? Попов сел на край кровати и посмотрел на настенные часы напротив. Стрелки равнодушно указывали на три часа ночи. — Куда я денусь? — тихо отозвался он, уже поднимаясь на ноги. — Минут двадцать, — быстро сказал Арс, но, оценив свои возможности, добавил, — максимум тридцать. Передай Диме, чтобы потом не возмущался. — Адрес сейчас скину, — коротко сказал Сергей и сбросил звонок. Комната вновь погрузилась в тишину, но теперь она была другой — наполненной предстоящей работой. Арсений машинально натянул первые попавшиеся чёрные джинсы и серую толстовку; движения были чёткими, отработанными, несмотря на усталость. Сил выглаживать рубашку и завязывать галстук — абсолютно не было, да и в темноте вряд ли кто-нибудь обратит на это внимание. В ванной он включил холодную воду и плеснул её себе в лицо, надеясь прогнать липкую сонливость. Когда он поднял взгляд на зеркало, внутри что-то неприятно сжалось. Из отражения на него смотрел человек с бледной кожей, с выраженными тёмными кругами под глазами, с сухими, потрескавшимися губами. Арсений задержал взгляд на собственных глазах — тёмно-синих, глубоких, тревожно холодных. Они казались ему слишком знакомыми, пугающе похожими на другие глаза, которые он предпочёл бы никогда не вспоминать. Именно это сходство вызывало в нём глухое, почти болезненное отвращение. Каждый раз, встречаясь с этим отражением, он ощущал, как в груди поднимается волна неприязни к самому себе. Он зажмурился, словно от яркого света, и быстро окатил лицо холодной водой — не столько чтобы проснуться, сколько чтобы смыть подступающие воспоминания. Сейчас нельзя было позволять себе думать о прошлом. Сейчас произошло убийство. Только работа и факты. Вытерев лицо, он схватил телефон и ключи, погасил свет и вышел из квартиры. Лестничная клетка встретила его прохладой и гулким эхом шагов. Он спускался быстро, почти бегом, чувствуя, как в теле постепенно включается привычный рабочий режим. Припарковавшись у парка, он на несколько минут остался сидеть в машине. Свет фонарей падал на лобовое стекло бледными пятнами. Арсений разблокировал телефон и открыл контакты. Его взгляд остановился на имени «Тоша». Он невольно усмехнулся, вспоминая, как он сам подписал парня так в своём телефоне — легко, беззаботно, будто между ними всё просто. Усмешка вышла короткой, почти неуловимой. Несколько секунд он колебался, а затем нажал на вызов и приложил телефон к уху, прислушиваясь к гудкам и мысленно считая их. Если не возьмёт трубку, то это абсолютно не удивительно. В такую рань все нормальные люди спят. Но кто сказал, что Антон нормальный? — Да? — ответ прозвучал тихо и неожиданно быстро. Голос был мягким, но в нём не было привычной ленивой насмешки или сонной растянутости. Эта собранность насторожила Арсения сильнее, чем если бы Антон ответил раздражённо. — Я тебя разбудил? — спросил он, стараясь сохранить нейтральный тон. — Нет, — Коротко. Слишком коротко. Арсений уже знал его достаточно, чтобы понять: что-то не так. У Антона язык всегда работал быстрее мыслей, слова лились свободно, а здесь — односложные ответы, аккуратные, выверенные. — Всё в порядке? — спокойно поинтересовался Попов, хотя внутри тревога уже медленно расправляла крылья. — Да. Я в порядке, — произнёс Антон, и на последнем слове голос едва заметно дрогнул. Арсений это услышал и тяжело вздохнул. — Приедь по адресу, который я сейчас скину. У нас убийство, — после короткой паузы он добавил, уже мягче: — Я буду тебя ждать. — Я приеду, — ответ последовал практически сразу. — Хорошо. Он отключился и ещё несколько минут сидел в машине, глядя в темноту перед собой. Затем выпрямился, провёл рукой по чёлке и вышел, позволяя рабочей сосредоточенности окончательно вытеснить лишние мысли. В это время Антон всё ещё стоял в своей комнате, не в силах даже опустить телефон. Он словно окаменел. Звонок закончился, а он продолжал прижимать смартфон к уху, будто ожидая, что Арсений скажет что-то ещё. Сердце билось глухо и неровно. Сделав несколько глубоких вдохов, он заставил себя отнять телефон от лица. Медленно повернулся от стены, возле которой стояла его кровать, и посмотрел на противоположную. В тусклом свете комнаты на всей поверхности стены красным, густым веществом было выведено одна-единственная надпись. "Устал? Умри". Буквы были неровными, размашистыми, словно написанными в порыве злости или отчаяния. Краска — или что-то, слишком похожее на неё, — местами стекала вниз тонкими полосами, напоминая застывшие потёки крови. В груди у Антона стало холодно. Он чувствовал, как страх медленно расползается по телу, но вместе с ним поднимается и упрямство. Если он сейчас останется здесь, наедине с этой стеной, с этим словом, с этим эхом в голове, он окончательно сломается. Шаст ещё раз глубоко вдохнул, стараясь выровнять дыхание. Арсений будет его ждать. И это оказалось единственным, что удерживало парня от истерики.