а цветы распускаются в клумбах и ссадинах

Феликс перекатывает манговый леденец во рту и вслух считает засохшую жвачку на полу, перебивая этим котят, нервно скребущихся в грудной клетке и катающих клубки где-то в желудке. Внизу, у ног, сидит Чонин, со скучающим видом листающий картинки на едва работающем телефоне. Его ломали трижды. Им думается, следующий раз будет финальным. Пятнадцать. Шестнадцать. Ну вот, опять сбился. Часы, висящие прямо над входом в кабинет (который ждет не Феликса), отбивают начало учебного дня. А Феликс отбивает ноги, спрыгивая с подоконника, и закидывает полупустой рюкзак на плечо. — Идем, учитель Ким шкуру с нас сдерет, если увидит, что мы пришли позже него, — бормочет Ян, по которому так и не скажешь, что он куда-то торопится. — Придешь к нему на перемене, может, он просто проспал или опаздывает. — Скажи, что меня сегодня не будет, — тут же выдает он, зная, что до следующей перемены чисто физически не дотерпит, и машет напоследок. Феликс знает, что Хенджин не может просто проспать или опоздать. У него проблемы со сном и вечный страх опозданий. Феликс знает: Хенджин приходил в школу даже побитой дворнягой и полдня зализывал себе раны, но никогда не пропускал. Феликс знает, что если он не увидит Хенджина в ближайшие десять минут целым и невредимым, то его вывернет от волнения. Солнце жестоко кромсает глаза, стоит только высунуть голову наружу. Ужасная жара прошибает насквозь, вбивает маленькие иголки по всему телу. Хенджин всегда шутил, что, кажется, у солнечного мальчика аллергия на солнце. А Феликс любил согревать его своим теплом, пока тот целовал ликсовские веснушки на щеках. Всех устраивающих взаимообмен. Нежность на заботу. Тихое «твои веснушки — это мои поцелуи из прошлой жизни» на «тогда спустя еще пару жизней я весь буду в них». Любовь на любовь. И сейчас она скулит под слоем тысячи домыслов и банально-человеческого «надумал всякого». Феликс мечется между сообщениями всем подряд и собственными догадками о том, где может быть Хенджин. Волчком оббегает всю школьную территорию, проверяет крышу — место, куда они сбегали вместе — и валится на скамью в парке рядом. Школьная рубашка душит шею и липнет к телу. Мерзко. Ужасное чувство, хуже котят. У Феликса в голове мозговой деятельности хватило бы на страны, а в лунках от ногтей поселились бы океаны. Всего так много и среди этого он не ощущает себя вовсе: теряется, а найтись не так-то просто. Пальцы пропадают во влажных от жары волосах, роются там в поисках ответах. Вытянуть бы парочку из них прямо из головы. Феликс вспоминает, как они в детстве зависали под мостом у реки. Это давно было. Почти стерлось из памяти, покрылось пылью и тысячью других событий. Но ему не из чего выбирать. Под ногами гнется нестриженная трава, щекочет оголенные щиколотки, а на солнце поблескивают разноцветные упаковки от всего на свете. Место заброшенное. Когда-то их с Хенджином тоже сюда забросило. Просидели до самой ночи, бросая камешки в бегущую воду на «кто дальше». Дальше оказался Феликс, потому Хенджин не рассчитал траекторию и повалил их обоих прямо в воду. Ликс упал дальше. А сейчас дальше Хенджин. Сидит прямо там, поджав ноги и явно зависнув над чем-то, скребущемся в его голове. Котята мгновенно засыпают. Феликс улыбается облегченно, еще толком не зная, стоит ли с этим торопиться. Но ему радостно и спокойно, что все «вдруг» не оправдались. Феликс приземляется прямо на колени перед Хенджином и сразу же цепляется за испуганный взгляд напротив: не ожидал, вздрогнул. А еще почему-то отворачивается, лицо ладонями прячет и ни слова не говорит. Ужас какой, незатыкаемый Хенджин до сих пор не произнес ни слова. — И почему ты здесь? — выжидающе, терпеливо, кажется, котята не стремились засыпать. — Не захотел идти, — сухо, неправдоподобно, не по-хенджиновски. Хенджин царапает ладони. Феликс царапает взглядом его фигуру, пытаясь разобрать головоломку. Но голова ломается быстрее, чем находится решение. Не выдерживая, Ликс настырно тянет его на себя за обе руки и через силу оттягивает их от (не)чужого лица. У Феликса на майке под рубашкой — какая-то надпись на английском, у Хенджина — распустились кровавые цветы. Маленькие, полевые, разбрызгались по белой ткани, попали даже на губу. У Хенджина губа рассечена и синяк на пол-лица. У Феликса сердце упало к котятам. Пусть играют теперь им. В глазах заплясала влага, мешая видеть, как Хван недовольно поджимает губы и отводит взгляд, дергается от ладони Ликса у своего лица и, кажется, готов уменьшиться прямо сейчас, чтобы спрятаться за пачкой чипсов, лежащей в метре от них. Он рукой хватается за расстегнутую рубашку и тянет на себя, стремясь застегнуть. Прячет что-то. Но Феликс реагирует быстрее, цепляется за ткань и силой (сегодня он само проявление силы) стягивает с руки, реагируя лишь на стон боли, как на стоп-слово. Феликс видит на теле Хенджина синюшные пятна в тех местах, где еще вчера губами рассаживал ромашки. А теперь они все сгнили, окрасили любимые руки в ужасные цвета. — Почему он это делает? — Я сам виноват, — слетает ножом прямо в грудину, — полез тогда, когда не стоило. У Феликса из глаз льется ложь Хенджина, а он лишь под ломанную улыбку смахивает ее, пока Хван в задумчивой отчужденности царапает корочки с едва заживших ран. Хочется смеяться от того, насколько может быть несправедливо быть подростком, насколько несправедлив Хенджин, когда говорит, что вина за это на нем, ведь они оба знают, что тому, кто это сделал причины никогда не были нужны. Говорят, что дети жестоки. Взрослые тоже бывают такими. Но мысли жестче всех вместе взятых. — Ты выглядишь глупо с улыбкой и слезами одновременно, — вдруг замечает Хван, смеется и тянется, чтобы стереть остатки с щек, попутно мазнув губами. Они улыбаются друг другу слишком нежно (а кто, кроме них?), хотя оба разбиты: Хенджина разбили еще в детстве, а Феликс треснул в очередной раз, увидев его таким. — Иди сюда, плакса. Они обнимаются прямо на траве, среди мусора и тычутся котятами друг в друга. Где-то вдали слышится ругань взрослых, тут же сменяющаяся смехом детей (одно перетекает в другое, но такое разное). Мир слишком скоротечный. Но только они продолжают вжимать друг друга в себя, словно есть шанс растечься в разные стороны. Хенджин убирает каштановые волосы с лица Феликса и мягко целует, отстраняется, облизывая свои губы. — У тебя губы в чем-то манговом. — Я планировал поделиться леденцом, — Феликс размякает и уже жмется сам. Хенджин всегда приходил на учебу, даже если приходилось заходить на порог школы побитой дворнягой. Только дело в том, что раны ему зализывал всегда Феликс. Вот и сейчас осторожно укладывает его на траву и нависает сверху, целует каждый синяк и смягчается на ссадинах. Он обязательно зацелует каждую, чтобы уже завтра ни одной не осталось. У него на губах расцветают ландыши, он засадит тело Хенджина тысячей из них. Под мостом у реки прохладно, спасительное место от палящей жары. Спасительное место для одного Хенджина и одного Феликса. Енбок пунктиром губ скачет по щеке Хенджина, шепчет какие-то заклинания и закрепляет их ласковой улыбкой. Сложно догадаться, что творится в его голове, но на действиях он — сплошное олицетворение нежности и тепла. Но нежность вдруг замирает, привлекая к себе внимание. — Смотри, мертвый воробей, — пальцем тянет в место у реки, где разлагается убитая пташка. — Наверное, кошка поймала и убила. Хенджин поднимается из лежачего положения и засматривается на Феликса. Тот завис на своей находке. Пролетающий ветер перебирает его волосы, но нахлынувшую печаль не забирает с собой, оставляя его с искусанными в тревоге губами и поникшим видом. — Ненавижу кошек, — спустя тысячелетнее молчание изрекает он и наконец-то возвращает взгляд к Хенджину, — не живых, а тех, что внутри. Феликс тянется вперед и обнимает Хвана за шею, повиснув на нем, где-то в голове отмечает, что больше не отпустит, потому что случайная находка приносит с собой далеко неслучайную тревогу. Верить приметами не было прописано в его судьбе, но этот раз становится резким исключением. Таким же резким, как и его взгляд, что из раза в раз мечется в сторону воробья. — Я устал, — вдруг изрекает Ликс, после того как утыкается в чужую шею и растирает на ней рисунки кончиком носа, — за нас двоих. Представляешь? Хенджин лишь смеется и обнимает его за плечо. Двигаться не хочется, потому что Феликс снова целует, прямо на шее высаживает свои семена и в какой-то момент ощущается, как из его шеи распускается цветок. Кажется, это жимолость. Он плохо разбирается в них, но точно чувствует, что это она. — Лучше ограничься собой, ты маленький, столько усталости не потянешь. Феликса разморило на жаре даже здесь, под мостом, и в этом состоянии он становится особенно забавным. На сказанное глаза закатывает и явно несогласно цокает языком. Отлипнув от шеи, находит новое занятие, осторожными движениями касается чужого лица, изучает как в первый раз. Обводит губы, избегая кровоподтека. Хенджин знает, что будь они сейчас у Феликса дома, тот бы красками разрисовал его лицо. Хенджин не удерживается и мягко улыбается, когда замечает, что отросшая челка парня напротив сваливается на его глаза. Тот это игнорирует, будучи увлеченным своим занятием, поэтому самому Хвану приходится убрать ее обратно за ухо. А еще приходится оставить поцелуй где-то у виска, словить довольный взгляд и заразиться улыбкой самому. Хенджин боится воды, но он с радостью бы утонул в Феликсе. Если жизнь чем-то и обделила Енбока, так это умением ждать. Он ненавидел это тянущееся ощущение, перед тем как возникнет возможность действовать. Тот тип людей, что нервно топчутся на месте, когда в магазинной очереди перед ним больше одного человека. Но несмотря на это, он должен признаться, что порой мечтает зависнуть в моменте, подобном этому. Всю жизнь прожить под этим мостом, полном их совместных воспоминаний. Конечно же, с Хенджином. В таком моменте он и утопает, совершенно не замечая, как день близится к вечеру, а солнце потихоньку отступает. — Знаешь, что я понял? — лениво тянет он, заваливаясь спиной на траву и уже в следующее мгновение чувствуя на своих бедрах вес в виде головы Хенджина. — М? — Этот мир чертовски ужасен, — Феликс намеревается продолжить мысль, но его перебивают. — Неправда, — тут же отрезает Хенджин, ловит на себе непонимающий взгляд и лишь тогда решает пояснить: — он не может быть ужасным, ведь когда-то создал тебя. Феликс смеется, лицо скрывает в изгибе локтя и поднимается, чтобы иметь возможность взглянуть на Хенджина сверху вниз. — Ты ужасно романтичный. — Это раздражает? — Это влюбляет. Хенджин хочет сказать, что влюблять сильнее, чем это делает Феликс просто своим существованием невозможно, но вместо этого осторожно цепляет его шею и тянет к себе, намереваясь сойтись в губокрушении. Но неожиданно для всех крушение настигает его, когда он в испуге одергивается в сторону и озирается по сторонам. Мокрое прикосновение лизнуло (в прямом смысле) его руку. Щенок дворняжки, подозрительно похожий на них самих. С интересом принюхивается и, кажется, удовлетворяется своей новой компанией. Разве что в настороженности затихает, когда Ликс берет его к себе на грудь, снова заваливаясь на траву. Пальцы тонут в местами склееной грязью шерсти, расслабляют псинку, располагая к тому, чтобы в доверии улечься на чужой груди и завилять хвостом. — Нужно дать ему имя, — предлагает Хенджин спустя полчаса, мазнув рукой вдоль спины животного. — Фенрир, — без особых раздумий выдает Феликс. — Серьезно? — под смех интересуется Хенджин, собственно, не имеющий желания спорить. Сам щенок, кажется, не был бы против любого варианта. Начинает вылизывать лицо Феликса и заражает того смехом настолько, что тот не сразу замечает, что к ним присоединился Хенджин, несколько раз также мазнувший по щеке языком. Феликс открытый на чувства: — Я вас до смерти люблю. Хенджин снова укладывается на бедра Феликса, свободной рукой почесывая спину Фенрира. — Осталось дождаться Рагнарёк. Феликс смеется, радуясь, что Хван подхватил его задумку. — Жили они недолго, но очень счастливо… — И вместе отправились в Вальгаллу, — а конец у сказки только такой. Феликсу очень хорошо и спокойно, а перспектива провести ночь на улице вдруг начинает казаться очень привлекательной. Прямо как профиль Хенджина, устремившего взгляд куда-то вверх. Если понаблюдать за ним, может показаться, что он смотрит сквозь каменный мост на небо. — Здесь кто-то приклеил жвачку прямо в виде созвездия Лира, — Хенджин перемещает взгляд на Феликса и тот не может удержаться от расслабленной улыбки в ответ на этот восторг в глазах напротив. — Кстати о созвездия, пора проложить дорогу к тебе домой. — Как связаны созвездия и мой дом? В ответ — резкое движение плечами в знак незнания и протянутая рука. Феликс с неохотой поднимается, придерживая щенка, прежде чем аккуратно опустить его на траву. Расходиться не хотелось никому: ни Феликсу, ни Хенджину, ни даже Фенриру, что успевал следовать за ними, пока они неторопливо направлялись к выходу из парка. Без обсуждений решили, что щенок пойдет с Хенджином. Решилось сразу, как только посреди дороги Фенрир настойчиво принялся хватать его за низ брюк и мешать щенячье тявканье с рычанием, просясь на руки. Увлеченный щенком на руках, Хван не сразу замечает перед собой Феликса. Тот, совсем недавно идущий на пару метров впереди них, вдруг тормозит и закидывает предложением: — Я не хочу домой, пойдемте на наше место? — сразу ясно, что предложил просто для вида, сам же уже точно решил, что они туда пойдут. А еще он имел удивительную способность озвучивать то, чего хотелось всем остальным.