Корка

Корка был самым младшим в отряде, и именно на него всегда сыпались пинки, тычки и зуботычины. Он не то чтобы обижался, он и дома немало терпел от отчима и сводных братьев, да и шкура у него была дублёная. Корка не вышел ростом — был на две головы ниже других воинов — и сложением: щуплый, худосочный, да и то, сроду ведь недоедал. Выгоревшие волосы он заплетал в две косы, а не собирал на затылке в пучок, как положено бойцу, на сотоварищей зыркал боязливо и исподлобья, от грубой похабщины ёжился и краснел. Другие такие же худосочные хотя бы брали глоткой: или песни бравые или забористые могли на привалах и во время маршей орать, или у ночных костров разные байки плести. А также отбрить кого угодно, если к ним прискребались. Корка же и этого не умел. А когда в тренировочный лагерь пришёл мастер татуировок, чтобы расписать новобранцев как положено — ну там гологрудыми сиренами, топорами и знаком Ока — Корка в ужасе забился в отхожее место и торчал там, покуда мастер не ушёл. Авторитета а в отряде ему это не прибавило, само собой. И воинской сноровки он так и не освоил. Он был неуклюж, неповоротлив, подслеповат: размахнувшись топором, вполне мог угодить лезвием в пузо рядом стоящему и вообще был слюнтяем, тряпкой и бабой, как его со вздохом именовал суровый командир Тесак. Да в этом и была главная загвоздка. Он вздрагивал при мысли, что ему придётся тыкать топором или копьём в живое человеческое тело. Стрелять из лука проще — всё-таки не ты самолично втыкаешь стрелу в противника, она летит сама. И попадает. Или не попадает. У Корки, впрочем, почти никогда не попадала. То есть попадала, конечно, — на тренировках в накаляканную на щите мишень. И по деревянным, косо и криво выструганным из дерева чурбанам он рубил исправно. А вот каково это — ударить мечом, чтоб хлынула кровь и кто-то под лезвием захрипел и задёргался… Корка не хотел даже и представлять. Однажды его сотоварищи притащили пленного и предложили Корке на нём потренироваться. Пленный был не эльфом, а человеком. Он уже ничего не боялся, находясь где-то за гранью жизни. Едва держался на ногах, покачиваясь из стороны в сторону, его лицо было раздутым от побоев, глаза заплыли. Вообще он мало что понимал и даже не отшатнулся, когда Корка, подталкиваемый командиром, занёс над ним топор. Внутри у Корки всё кричало от ужаса. Мысленно он уговаривал себя срубить бедолаге голову — это избавило бы того от дальнейших мучений. Но мысли мыслями, а наяву Корка выронил топор и потерял сознание, грохнувшись командиру под ноги. Очнулся он привязанным к столбу. Не плюнул и не пнул его в их отряде только ленивый. Шибко, конечно, его не калечили — боевая единица всё-таки. Но и щадить не собирались. Корка привычно терпел, жмурился от боли, скрипел зубами и старался не глядеть в ту сторону, где на красной от крови траве валялся труп пленного человека, изрубленный в куски. Наконец командир приказал Корку отвязать и облить водой. — Ничего, — проворчал он, разглядывая его, отфыркивающегося и задыхающегося. — Когда сраный эльф или дунадан какой-нибудь морда к морде к нему приступит, он сразу поймёт, что надо делать. Навык есть. Ты, ушлёпок! — он встряхнул Корку так, что голова у того мотнулась и зубы лязгнули. — Соображаешь, что в бою не ты — так тебя? Корка покорно кивнул. Он соображал. Но про себя обречённо подумал: уж лучше пускай меня. Командир отпустил его и брезгливо обтёр руки о кожаные штаны. Вздохнул, глядя на Корку всё с той же брезгливостью. Вот же попался подарочек: хоть на хлеб намазывай, хоть под дверь подсовывай. Он искренне понадеялся, что в первом же бою Корку просто-напросто убьют и он больше не будет обузой для отряда. Корка это понимал и тоже приготовился к смерти. В конце концов, никому на этом свете он не был нужен. Их маленький отряд северян с Мглистых гор присоединился к другому, огромному отряду, где бок о бок оказались изенгардские и мордорские орки, немедля повздорившие между собой. Ссориться они начали из-за двух мелких людей, которых волокли связанными. Корка сперва решил, что это дети людей или эльфов, но потом услышал, как их называет предводитель изенгардских орков Углук. Невысоклики — вот как. Украдкой разглядывая их, Корка прикинул, что ростом они гораздо ниже него самого, лица у них были бледны, волосы спутаны, вокруг головы одного из них была обмотана грязная повязка. Корка сам вздрогнул, когда Углук одним движением сорвал эту повязку и намазал открывшуюся рану, всю в запёкшейся крови, жгучим снадобьем из своей наплечной сумки. Пленник закричал и забился от боли, а столпившиеся вокруг орки Углука весело захохотали. Потом пленникам влили в пересохшие рты по нескольку капель другого снадобья — Корка знал, что эта тёмная жидкость придаёт сил и умеряет боль. И правда, вскоре оба невысоклика могли идти, довольно быстро переставляя ноги, с которых сняли путы. Руки у них по-прежнему были связаны впереди. Бег по горам продолжался несколько часов, но Корка был неутомим и старался не терять из виду невысокликов. Мордорские орки снова сцепились с Углуком, и двое из них лишились голов. Остальные решили идти своим путём. Но Тесак и ещё несколько бойцов остались вместе с изенгардцами… и Корка тоже остался. Из речей Углука он понял, что пленных тащат в Изенгард, к чародею Саруману, и при мысли об этом месте и этом чародее Корку пробивала крупная дрожь. Но он всё бежал вместе со всеми, уж это-то он умел делать. Когда наступила ночь и Углук велел остановиться на привал, всем уже было ясно, что за ними по пятам скачут всадники Рохана. Оторваться от них не удавалось, но Углук ещё на что-то надеялся. Приказ доставить невысокликов в Изенгард любой ценой довлел над ним, и ясно было, что он готов обречь на гибель товарищей и самого себя, лишь бы угодить Саруману. Корка не стал есть сушёное мясо, запасы которого раздавал один из мордорцев. Он вызвался стеречь пленников, когда наступило время сменить часового, и Тесак одобрительно кивнул ему. Очевидно, он считал, что его никудышный боец хочет приносить хоть какую-то пользу. Корка опустился на траву недалеко от пленников и покосился на них. Невысоклики лежали, совсем обессилев. Их снова связали верёвками по рукам и ногам, чтобы они не могли даже отползти прочь. Внезапно один из них приоткрыл распухшие веки, и его глаза при виде Корки блеснули зло и остро. Корка понял, что юнцы не потеряли боевого духа, и это странным образом обрадовало его. Он незаметно вынул нож из ножен и, придвинувшись к пленным, рассёк верёвки на руках и ногах того, который открыл глаза. Потом то же проделал со вторым. — Зачем? — выпалил первый на Всеобщем языке. Теперь глаза его светились не яростью, а недоумением. — Зачем ты это делаешь? — Молчите! — прошептал в ответ Корка. — Сделайте вид, что вы всё ещё связаны, и, может быть, вам удастся убежать. Я больше ничего не могу для вас сделать… и не знаю, зачем это сделал. На самом деле он знал, конечно. Ему было жаль этих странных храбрых ребят, которые были так похожи на него самого. Возможно, он просто не там родился. Возможно, ему следовало родиться невысокликом. Но теперь и его, и их жизни висели на волоске. Со стороны костра показалась тёмная сгорбленная фигура, и Корка с замиранием сердца узнал предводителя мордорцев Гришнака. Он шёл к ним, воровато озираясь, и Корка сразу понял, что и тот хочет, чтобы никто другой его не увидел. Не увидел, как он идёт к пленным. Поэтому Корка поплотнее закутался в плащ, откатился в сторону и сделал вид, что дремлет на посту. Конечно, он немедля получил от Гришнака пинок в спину и отданное полушёпотом приказание вернуться к костру. Корка притворился, что повинуется, но только отполз в сторону, чтобы продолжать наблюдать и слушать. Гришнак всё тем же свистящим полушёпотом о чём-то толковал с пленниками. В голосе его явственно различались злоба и вожделение, он жадно шарил руками под одеждой пытавшихся вырваться невысокликов. А потом подхватил их под мышки и потащил прочь, зажимая им рты ладонями. Конечно, где этим двум юнцам, похожим на детей, было справиться с командиром отряда мордорских орков! Корка буквально вскипел от гнева. Он не знал, чего добивается Гришнак от невысокликов, но, не помня себя, поспешил следом. Корка отчётливо осознавал одно: если Гришнак что-то хочет сделать с этими юнцами, что-то такое непотребное, о чём он боялся и думать, он снесёт этому распутнику голову безо всякого колебания. Однажды на привале один из бойцов, Ядро, подступал к нему с такими же непотребствами, но тогда Корке удалось отбиться и поднять шум. Но не это остановило похабника, а то, что тот почуял: за эдакое Корка готов убить. Тогда его оставили в покое. Но сейчас он не желал беспомощно наблюдать, как Гришнак измывается над невысокликами. Он подкрался к месту, куда тот утащил пленников, внимательно вслушиваясь в его неразборчивое рычание. Он успел разобрать только: «Кольцо! Кольцо!» — но не успел этому удивиться. Всадники Рохана обрушились на лагерь орков будто ураган. И их передовой отряд пронёсся как раз по тому оврагу, в который Гришнак затащил невысокликов. Тот не успел даже выхватить меч — сперва стрела попала ему в правую руку, а потом копьё проткнуло насквозь. А Корка и меча не стал вытаскивать. Он всё равно не успел бы. И убивать кого-то из рохирримов не хотел. Он замер, глядя на занесённый над ним меч широко раскрытыми глазами. В голове у него только и мелькнуло: «Это не больно». И правда, умирать оказалось не больнее, чем сносить побои, которыми его потчевали всю его незадачливую жизнь. Он только жалел, что оставил невысокликов без защиты, и надеялся, что их-то рохирримы пощадят. Или те успеют убежать, он же освободил их от пут. Корка удовлетворённо вздохнул и умер. * * * Пиппин и Мерри изо всех сил ковыляли к загадочному лесу, называемому Фангорн. Они не разговаривали, чтобы не сбить дыхания. Только Мерри вдруг выпалил: — А странный тот орк был. Они даже имени его не успели узнать. Но знали, что самого его не забудут.