Пехлеви

      Он помнит этот смеющийся, звонкий голос, как переливы сотни медных колокольчиков. Помнит, как берут его за руку, уводя из тьмы величественных дворцовых стен, навстречу свету и шуму разношёрстных людских голосов, стоплившихся на улице. И эта молодая, юношеская улыбка…       — Они хотят увидеть своего шаха!       Сердце пропускает мимолетный удар, пока глаза в защитном рефлексе жмурятся от яркого света, слишком контрастирующего с холодной темнотой позади. В уши заливается шум толпы, и глаза вновь открываются.       Словно птица, что наконец может расправить крылья, до того могущественные, что одним таким крылом можно укрыть город, где сразу ночь наступает. Великое создание, на плечи которого теперь возложена ответственная миссия, данная самим Мухаммадом.       Подгоняемый ветром, он показывается толпе, от чего нам становиться в разы громче. От этого нельзя сдержать улыбки, полной счастья. Невообразимо радостно, когда собственный народ тебя так радушно принимает. От волнения даже слегка трясет, а пальцы цепляются за массивные мраморные перила, но чужая ладонь, возложенная на дрожащее плечо, отвлекает.       — Рустам, — вновь этот голос, который заставляет юного, ещё совсем неопытного Рустама сбавить пыл и вновь начать размеренно дышать. Губы трогает улыбка, вызванная неловкостью и смущением, ему стыдно из-за собственного поведения, потому перс прячет глаза где-то в стороне, встречаясь взглядом с народом внизу. Подобно рою муравьев, они толпятся будто бы у ног своего правителя, что возвышает Персию ещё сильней, и юношеские плечи буквально чувствуют эту силу, которая, наверняка, снизошла к нему свыше и пронзила насквозь, заставляя дух и тело крепнуть для дальнейших свершений. Он и не верил, что этот момент когда-нибудь наступит в его жизни, что бы не говорил его отец, чему бы не внимала его матушка, молодой ум часто предавался сомнениям, что его рука не такая крепкая, чтобы держать целую страну в стальной хватке.       Нужен непреодолимо сильный дух, чтобы поддерживать мир и покой, так нужный народу, который невольно рождает из себя хаос. Люди неуправляемы и зависимы от собственных желаний, а воплощение подобно божеству, с холодной головой и равнодушием, но природным чувством справедливости, каждый раз помогает человечеству справится с подобными проблемами.       Только вот, сами воплощения редко могут отмыться от собственных грехов…       Рустам и сам не успевает среагировать на то, как его жадно поглащает это сладкое ощущение власти, когда чувство триумфа его успевает накрыть с головой, нагревая кровь и доводя её до бурлящего в висках адреналина. Он на секунду забывается, грудная клетка будто готова лопнуть от переполняющего в душе чувства восторга и гордости. Сомнения затмевает и покрывает тенью уверенность, уверенность здесь и сейчас, когда вручены бразды правления, когда с этого момента он может его слово будет иметь вес в законах. И теперь вокруг уже нет ничего, что могло бы его остановить.       «Но… Так ли это?»       Шах оборачивается, встречаясь взглядом с младшим братом. Тот лишь наблюдает за чужим потоком эмоций, которые словно стремятся разорвать телесную оболочку этого кожаного костюма из плоти и крови, и фонтаном забить в самое небо. Но эти карие глаза младшего настолько глубоки, что за истинными эмоциями юноши никак нельзя было уследить. Лишь защитная пелена хладнокровия заволокла путь к настоящим чувствам, что было неотъемлемо из характера Хаджи.       Он всегда был таким, даже сейчас. Несмотря на любые устои и стереотипы, именно младший поддерживал старшего и давал ему опору. Рустам был более мягок и добродушен, в отличии от твердого стержня и тяжёлого нрава Хаджи, ещё в детстве дающий ему некий балласт в общении с другими. Первый был скоротечен и плавен, как элегантная струя ручья, пока второй как каменная глыба, увесистая и приземленная, без возможности познать быстрый порыв, ведь каждая попытка взлета заканчивалась падением, громоздким, болезненным. Столь разные они были, с разных углов смотрели на вещи и трактовали одну и ту же мысль по-своему, но находили понимание и могли договориться, без лишней крови.       Но судьба явно над ними хитрит, и в цепи наследства всё уже давно предрешено. Именно старший первым займет трон, пока младший должен дождаться своего часа и тщательно к нему подготовиться. Ну, а пока…       — Ты чем-то расстроен, Хаджа? — осторожно интересуется шах, приближаясь к брату. Тот лишь странно поводит плечом, но когда переводит глаза на Рустама, то улыбается.       — Совсем нет, разве это причина для горя? — младший перс отмахивается, и Персия может наконец облегчённо выдохнуть. — Я горжусь тобой, братец, и никак иначе.       Второй разделяет его улыбку, явно радуясь с подобных слов, ведь брату он может верить на слово…

***

      Дух свойственнен крепчать со временем, приспосабливаясь к окружению, словно переживший холодную зиму заяц, и вследствии сбросивший с себя белый пух и вновь ставший невзрачно-серым. Набор опыта способствует росту уверенности, ведь теперь она не станет подводить в ситуациях, которые уже пережиты и остались лишь отпечатаны на жёлтых страницах.       Шах вырвал из земли корни своей замкнутости, чтобы после их связать и затянуть. Власть его превратила в другого человека, дав необходимый глоток воздуха для жизни новой личности.       Дав волю поступкам и их мотивам, которые кажутся безмерно правильными в собственных глазах. Несогласные с этим — лишь пыль в глазах. И ноги, что глубоко ушли под зернистую почву правления, больше не сдвинутся с достигнутого места. Правящего места.       Рустам открыл для себя новый мир, ведь теперь он может взглянуть на мир свысока и наконец оглядеться. Наконец крепко пожать руку иностранцам, когда перестал быть узником восточных пустынь. Как сильно наполнились воздухом лёгкие в воодушевлении, стоило начать углубляться в изучения чужих культур. Раньше это казалось таким недосягаемым и запретным, то теперь понимаешь, насколько плод был сладок. Как душа трепещет от сравнений заморского толкования со своим, и нахождение этих отличий делает жизнь только в разы ярче и интересней, как масляные краски, что больше никогда не сотрутся из памяти.       Счастье несомненно приходит тогда, когда всё идёт гладко и так, как того хочется тебе. И Персия, этот безутешный вестник изменений в вековых уставах, переполнен этим счастьем. Он сможет модернезировать эту жизнь и идти в ногу со временем, отказываясь от всего, что тянуло прогресс назад.       Шах будет равняться на западный образец и подражать им, доводя собственную страну до идеала, которого в здравом представлении достигнуть невозможно. И так считали люди, которые были поражены отказом от традиционного верования и календаря, буквально от того, чем они жили всё это время. Но мужчину теперь редко удручало что-то подобное, они смогут привыкнуть и понять. Но вот чего не понимал отныне сам Рустам, так это своего брата.       Хаджа сам будто начал принимать чужой облик, на этот раз полный отрешенности и иногда необоснованной грубости. Теперь он молчал, крепко впиваясь взглядом в воодушевленного Персию, недавно вернувшегося с еврейской территории. Рустаму явно нравилась компания Израиля, этот еврей достаточно быстро нашел общий язык с персом, которому были важны перемены, в связи с надоевшими устоями. Они оба хорошо дружили с Западом, да и в принципе их мысли бурным течением направлялись в одно русло, поэтому было много общих тем для разговоров. Цель была одна — движение вперёд навстречу прогрессу, и шах был по-настоящему счастлив, что нашел единомышленника в этом диком регионе, хоть и встречая при этом косые взгляды со левой стороны, шедшие в основном от арабов. Но его брат ведь не араб, а таких взглядов меньше не становится.       Тем не менее, Персия в очередной раз постарался не подавать виду, что чувствует дискомфорт от таких пристальных взглядов, но на эмоции тот всё равно был довольно открыт, поэтому не смог удержать тело от желания дёрнуть плечами. А шиит продолжал сохранять молчание, но старший вполне отчётливо почувствовал, как по нему мазнули взглядом, пропитанным горьким… Презрением.       Рустам поворачивается ко второму мужчине, который грузно сидит в обитом европейским бархатным шелком кресле, так же сделанным на западный лад. Кажется, от этого того сидения в этом кресле у младшего перса уже нервно задергалось веко. И у шаха слишком уж сильна эмпатия, чтобы это не заметить, ну или хотя бы не почувствовать. Почувствовать даже физически, как воздух в помещении потяжелел, от этого взгляда и молчания…       — Ты чем-то расстроен, Хаджа? — сердце кольнуло дежавю, но шиит даже виду не подавал, но молчание наконец хрупко разбилось об этот роковой вопрос.       — Ты снова к марионетке янки ездил? — хрипло, специально понизив голос, довольно грубо спросил Хаджа.       Рустам молчит, но все же в последствии выдыхает, отгоняя от себя любое волнение. Сейчас он должен быть сильным, каким и полагается правителю.       — Ну да, мы с Азриэлем довольно неплохо поговорили, даже по Иерусалиму немного погуляли, как он и обещал в прошлый раз, — Персия улыбнулся, прокручивая совсем свежие воспоминания, благо, хорошие.       — Сколько раз мне ещё повторять, что он просто использует тебя и твоё доверие? — вдруг резко обрывает брата мужчина, грубо и озлобленно. Прятать свой гнев Хаджа никогда не умел. — Иерусалим не должен ему принадлежать, ты это знаешь.       — Но этот город ему действительно важен, как и евреям в принципе, для них это святой город, — спокойно возражает шах, хоть и сам начиная предаваться эмоциям.       — Правда? А для мусульман это не святой город? Ах, ну да, ты же решил отказаться от религии, чтобы быть точно таким же идиотом, как те лицемеры на Западе, — мужчина скалит зубы, обнажая клыки и вставая, в неясности давая понять, пойдет он к брату, или просто хочет уйти, чтобы оставить последнее слово за собой. — Да ты и стал точно таким же, как и этого сионист, так нравится плясать под чужую дудку, да?       — Хаджа, успокойся, — но это тихая просьба тонет в чужой пылу, переходящим на рык.       — Я успокоюсь только тогда, когда ты наконец поумнеешь, потому что ты всё такой же наивный, каким и был! — перс окончательно теряет себя, отдаваясь столь разрушительным чувствам. — Твой капитализм нас всех погубит, и я уже представляю, как ты сидишь у разбитого корыта и ревешь, потому что Запад окончательно прогнил и рухнул в бездну, и тебя ещё за собой утянет!       — А какого мне тогда по твоему слушать? — вдруг резко выкрикивает Персия, заставляя второго мужчину ненадолго замолчать, там и продолжая. — Союза и его коммунистический блок? Предлагаешь мне плясать под дудку того, кто отказывался войска выводить до сорок шестого года? Спасибо, конечно, но железный занавес это не выход, страна так точно сама себя загонит в тупик.       — Зато не будет ни от кого зависеть, — рьяно возразил Хаджа, выпрямляясь.       — Да? Прямо как Лига арабских государств, что никак не могут победить одну единственную страну? — скептично вскидывает бровь перс, и шиит набирает в грудь воздух, сильнее хмурясь. Но губы его остаются неподвижны, лишь шаги приближаются к фигуре напротив.       На пару секунд Рустам выныривает из реальности, чтобы после снова в неё вернуться. Время будто замедлилось, как и в помещении наконец от чужой перепалки осталось лишь эхо громких фраз. И всё, на чем теперь сосредоточено внимание старшего, это правая щека, пылающая, обожженная смачным ударом.       Перс снова замирает, на этот раз в шоке, и на что он теперь может смотреть, так это на удаляющуюся спину брата, размеренным шагом покинувшего зал...

***

      Краски воспоминаний постепенно утекали в пропасть, что образовалась между ним. Детство стало туманным, слишком желанным для того, чтобы вернуть его и пережить заново. Когда всё было хорошо, не было обременительных бразд, и когда они действительно могли расправить могучие крылья...       Пощёчина перестала терзать щеку, но теперь болезненно резала по душе, несмотря на отходчивый нрав Рустама. Он не был никогда злопамятным, но почему-то подобного брату простить не мог, сколько бы не пытался. Хаджа его словно поразил в самое больное, оттого рана всё время ноет, напоминая о себе.       Мужчина, несомненно, близко к сердцу воспринимал критику, слишком болезненно это было и задевало слишком нежные струны души, но последствия от этого были ужасные, что даже Запад поставил Персию под сомнение, вследствии нарушений прав человека. Рустама разрывало от сильных противоречий, счастье иссякло, когда начались забастовки и бунты.       Он впервые за долгое время начал теряться и совершенно не знать, что делать, сильнее натягивая нервы, словно гитарные струны, которые вот-вот порвутся и разорвут кожу. Польется кровь, чего люди, кажется, только и желают. Сердце пережимает страх, и Персия невольно начал задумываться о собственной кончине, которая может быть столь скоропостижна при таких обстоятельствах. Собственный народ его теперь желает линчевать, что пугает и без того взбудораженный разум.       Но больше всего Рустам ощущает себя брошенным. С того дня их отношения с Хаджой словно разбила тяжёлая, каменная стена, отделяющая одного от другого. Брат действительно его отказывается принимать таким, какой он есть сейчас. Он считает, что его брата либо подменили, либо перевоспитали, пока шах считал себя абсолютно нормальным, не видя за собой изменений. Зато изменения в шиите он видел отчётливо, буквально до того, пока их общение не сошло к минимуму, и старший перестал видеться с братом совсем, не зная где он и что с ним, смогут ли они снова взрастить из пепла то, что когда-то сгорела. Не важно, пусть это будет совсем другое общение, пусть это будет совсем другой росток, но шах по настоящему сильно исчерпал себя, едва его семейные отношения потерпели крах настолько сильно, что теперь даже собственному малолетнему сыну улыбаться перестало быть возможным...       Впасть в апатию не даёт только страх, нередкое чувство на Ближнем Востоке, где жестокость будет вечна, пока живы такие люди, как Хаджа или Лига арабских государств. Те, кто зациклены на прошлом и чтут традиции испокон веков, таких Рустам может называть и дикарями, но возможно, его младший брат действительно будет в чем-то прав.       Он действительно теперь совсем другая личность...       Тело крупно вздрагивает, когда резко раздаются шаги по холодному полу. Волосы на затылке шевелятся, поскольку внутреннее чувство вопит о том, что это митингующие вторглись. Протестов всё больше и каждый с разной степенью радикализма, кто-то хочет поступить по закону, а кто-то хочет свергнуть монархию самым кровавым и насильственным способом...       Но глазах в удивлении раскрываются, когда видят перед собой родной силуэт, потерявший юный стан, огрубевший в своих чертах... А на губах вместо веселой улыбки лишь усмешка, но Рустаму всё равно навстречу протягивают ладонь.       — Они хотят увидеть своего шаха.       Персию прошибает током, в голове болезненно начали срастаться куски воспоминаний, от чего даже слезы накатываются. Шах отворачивает голову в сторону, чтобы подавить тихий всхлип, но все же блестящие глаза вновь поднимаются. Ладонь после хватается за чужую руку, и мужчина наконец встаёт.       Хаджа ухмыляется, и вновь ведёт брата к свету, навстречу громкому шуму тысячи голосов, что толпятся внизу. Рустам даже ненадолго забывается, окружение растворяется и вновь повторяет знакомые очертания этого коридора, пока вдалеке отчётливо слышны восторженные крики толпы. Рука такая же слабая, как и тогда, пока неуверенность вновь взяла верх над ним, сейчас полностью им помыкая и упиваясь своей властью, как мужчина ей упивался когда-то.       Жмурит глаза от яркого дневного света, но после открывает их, чтобы снова взглянуть на людей. К костяшкам мозга пробирает стыд, самый искренний и чистый в своем происхождении и проявлении. Только сейчас он готов раскаяться упав на колени, чтобы поднять руки к солнцу, а после опуститься и вниз, до уровня собственных граждан.       И тот падает на колени, но широко раскрыв глаза и резко теряя контроль над телом. Даже незаметно, как к подбородку скатывается холодная струя, а рот приоткрыт, в безуспешных попытках сделать глоток воздуха, от которых кровь только сильнее выплескивается наружу.       Тускнеющие глаза поднимаются на шиита, что с мерзким хлюпом и лязгом металла выдергивает лезвие из чужого солнечного сплетения. Хаджа встаёт, теперь возвышаясь над братом, что продолжает слабеющими руками пытаться ухватиться за свою стремительно ускользающую жизнь.       — Хаджа, — только выдает предсмертный хрип мужчина, уже полностью лёжа на плитке, что стала скользкой от его собственной крови.       — Исламская Республика Иран, — лишь поправляют того, проводя пальцем по кровавому лезвию, чтобы снова отвернуться к людям, оставляя умирающее тело за собой, где кровь смешивается со слезами, а тело, впоследствии, начинает остывать.       В ходе Исламской революции 1979-го года в Иране была свергнута династия Пехлеви, разрушена монархия и создано на пепелище новое государство — Исламская Республика Иран.