Вина

У него это впервые. Впервые хочется не кого-то назвать виноватым в том, что происходит вокруг, а себя. Впервые он понимает, что не прав. Что обидел. И это не первый раз, когда он в принципе кого-то обижает. Но первый раз — когда не нарочно. Когда случайно. Когда хотел не обидеть. Хотел, наоборот, привлечь внимание. Показать свою крутизну и остроумие. Расположить к себе. Да только не вышло. И остается только задрать нос повыше, чтобы не выглядеть совсем уж жалко, натянуть маску мнимого безразличия, и только иногда покусывать губы, когда хочется подойти, посмеяться вместе, только нельзя. Только он оказывается где-то поблизости к их компашке — смех тут же стихает. На лицах — осторожное внимание и закрытые эмоции. Словно щит, невидимая стенка, чтобы чуть что защитить от новых нападок. А он и не думал нападать, он просто… И это самое грустное — с самого первого дня он кипел интересом к этому парню. За его укороченными движениями, тихими, будто он не хочет никого беспокоить, фразами, за его робостью и неуверенностью читалось что-то прекрасное. Удивительное и ни на что не похожее. Уникальное. А он сам все испортил. Им по четырнадцать, это такой возраст, когда уже можешь наломать немало дров, мозгов не хватает поспевать за гормонами, и вместо того, чтобы набраться смелости, засунуть гордость в задницу и подойти, чтобы честно и открыто извиниться, он только усугубляет. Выставляет себя еще большим дураком и грубияном. Иногда, совсем редко, ему кажется, что на него смотрят. Таким… Сильным, увесистым взглядом, не тяжелым, но наполненным многими эмоциями. Будто знают о нем что-то. Не что-то, а то самое, ту самую тайну. Но это иногда. И поверить в это так трудно, что проще отмахнуться, и снова винить себя в том, что сам и лишил себя желаемого. Его друзья говорят, что это все так на него не похоже. Что он не такой, что он что-то себе напридумывал, что его не узнают. А он и сам не понимает, что его так переклинило. Но наблюдает, придирчиво и жадно, за жестами, за улыбкой, он его самый ярый фанат и ходит на каждую тренировку — под трибунами, между скамеек, типа тусоваться. Его друзья даже уже не обманываются, зачем он туда ходит, но в какой-то момент все замолкают. Просто перестают его подначивать и прикалываться, и пытаться растормошить и вернуть на прежние рельсы. Все как один оставляют его и его маленькую (большую, на самом деле) одержимость в покое. Непонятная тоска постепенно превращается во что-то привычное, и очень хочется как-то выбить ее из головы. Тянет на приключения, на адреналин, он чуть не падает с крыши, катаясь на скейте там, где очень сильно это запрещено. Это и ему самому подсвечивает, что что-то сильно не так с ним происходит, но признаться в своей неправоте, глаза в глаза извиниться и попробовать по-другому он просто не может. Ему стыдно и ему страшно. Не только унизиться. Он боится отказа, и ему кажется, что лучше так — иногда ловить странные тяжеловесные взгляды и слыть задирой и хулиганом, чем услышать собственными ушами, что в нем и в его дружбе не заинтересованы. Только близкие друзья знают, насколько он на самом деле ценит дружбу, что на многое готов ради своего ближнего круга, что в душе он сентиментальный и добрый, и ни капли не злой. Лучше бы он тогда свалился с крыши и сломал себе ногу… Потому что жажда приключений, а точнее необходимость хоть на время заглушить свои чувство вины и тоску, приводит его в ночной пригород. Он бежит уже квартал, сворачивая в какие-то трущобы. Его надежды, что полицейские потеряют его в этих переулках, не оправдываются, потому что несмотря на всю его прыть, его преследуют. И проблема не в том, что он что-то украл, и теперь полиция его арестует — за эту пачку жвачки и разбитую витрину ничего серьезного он не получит. Но отцу будет стыдно, его репутация пострадает. Модный кроссовок для таких вот кроссов совсем не предполагался. Камушек больно колет стопу, обувь свободно болтается в подъеме и мешает бежать. Он поворачивает в очередной узенький проход, с радостью видит просвет и выбегает на новую улицу. Его не потеряли, он слышит погоню, поэтому снова ныряет между домами, почти задевая плечами стены, и неожиданно попадает на чей-то задний двор. Это уже плохо — это тоже наказуемо, но самое страшное — он в кого-то врезается и в первые секунды уже сокрушенно представляет, что это конец. Однако его визави крепко держит его за плечи, и когда он присматривается — не верит своим глазам. Он в руках своего наваждения. За спиной звучат крики полицейских, и он понимает, что всего мгновение разделяет его от обнаружения — стоит лишь позвать представителей власти. Он зажмуривается, но его резко дергают за локоть. Он видит, как к губам его одноклассника прикасается указательный палец, призывая к тишине, а потом его ведут куда-то. Они подлазят под стену, будто псы, вырывшие себе путь на свободу, кусты не шипастые, но все равно царапают спину. В итоге он оказывается в каком-то сарае, прижатый к стене, обездвиженный. И когда хочет о чем-то спросить, чувствует чужие пальцы уже на своих губах. Мимо них по ту сторону стены проходят полицейские. Они движутся теперь медленно, понимая, что заяц превратился в лису, и в течение следующих минут то справа, то слева слышится их разговор, возгласы, бормотание и чертыхания. Они уходят спустя вечность. И он разочарован. Он остался бы там еще на столько же. И даже дольше. Потому что смотреть в чужие глаза и видеть в них веселую хитринку, лукавство, смелость и задор бесценно — потому что тот единственный взгляд в самом начале года был наполнен болью, разочарованием, недоверием, страхом, обидой. Те глаза были несчастными, безвинно обиженными, грустными до боли в подреберье. Он так часто их вспоминал. Глупые, некрасивые слова — и резкий прищур зелени, сжатые губы и взгляд — такой, будто его ранили в самое сердце. Сейчас же все иначе. Сейчас этот парень на коне. Держит его крепко, не стесняется в эти минуты ни капли, хотя в школе он едва ли муху обидит. Он улыбается, рассматривая своего пленника, старается не шевелиться, потому что может привлечь к ним внимание, но прижимается крепко. Неловко. Но очень приятно. И впервые ему становится очень страшно. Потому что, кажется, он понимает, наконец, то, что поняли его друзья намного раньше. — Зачем ты меня спас? — хриплым шепотом от долгого бега и долгого молчания вопрос звучит почти интимно. — А ты зачем меня унизил? — ответ звучит так же интимно, только это уже без какой-то особенной причины, это просто что-то в голосе. Он опускает глаза, вслед за ними и голову, каясь во всем, и решается выдать то, что и сам понял лишь минуту назад. — Ты мне нравишься, Гарри… — облизнуть губы и ни в коем случае не смотреть. Не смотреть, чтобы не видеть реакции, чтобы если что просто застыть здесь, будто все равно, будто не важно, будто не интересен ответ. Но ответа все нет, и нет, и нет, и он все же поднимает взгляд и немного бледнеет. Его визави на него не смотрит, его глаза будто читают что-то на стене прямо над его макушкой, а губа так сильно зажата между зубами, что он, кажется, чувствует чужую боль. — Так, зачем ты меня спас… — снова пытается он спросить и слышит смешок. — Затем же, зачем ты меня унизил, Драко… — и сердце трепещет от той улыбки, что направлена сейчас только на него. Теплой и радостной. Смелой, но все равно немного робкой. А потом он и вовсе расстается с рассудком, потому что Гарри берет его за руку, крепко сжимает его ладонь и смотрит так, будто ни за что больше его не отпустит.