Небо

Ночь будет длиться до самого утра – так говорила она. Продевала в петлицу его сюртука засушенные цветы и молча любовалась. Опутывала волосами как лозами и, опустив голову на его колени, пела песни на неизвестном языке. От неё пахло влажной землёй и тиной, с её появлением замолкали сверчки и разлетались ночные птицы, а она улыбалась и говорила, что только в тишине можно почувствовать небо. – Никому не нужно знать, – шептала она. – Ты ведь не скажешь? Ей нравилось его лицо. Нависнув над ним, спрятав от мира за черным пологом волос, она водила пальцем по его щекам и улыбалась: – Каждая веснушка – как солнышко. Маленькое благословение. Небо любит тебя, Покко. Он спрашивал её из раза в раз: – А ты? Она смеялась. Опускалась рядом на траву и неизменно отвечала: – Небо любит малышку Пик, но не любит соперников. В её сумке хранились удивительные вещи, трогать которые было нельзя, но разглядывать – можно. И она раскладывала перед ним свои маленькие сокровища: диковинные цветы, узловатые коренья, кости и черепа мелких животных, удивительной красоты камни. А однажды подарила кожаный мешочек на шнурке. Надела ему на шею, спрятала под одеждой и приложила палец к губам. – Ты только не открывай. И он не стал. С годами мешочек залоснился от пота и грязи, но от этого стал только дороже. Совсем свой, как часть тела. Порко привычно стиснул его в ладони и решился: – Я опять уеду. Она лениво обернулась и склонила голову к плечу. Гибкая шея напоказ, белая-белая в лунном свете. Порко глядел во все глаза и не мог наглядеться: Пик была подобна отражению в воде – смотри сколько угодно, но тронешь – разрушишь. – Ты будешь ждать меня? – в горле пересохло, но он всё же спросил. – Я бы хотел, чтобы ты ждала. Мягкая улыбка в ответ – как обещание: – Я всегда буду здесь. На душе стало легко, и Порко расслабленно выдохнул. Самый затаенный страх – давний, выросший вместе с ним, – на время утих и свернулся внутри крохотным клубком. Потому что она и правда всегда была здесь. Сколько Порко себя помнил, сколько помнили самые древние старики. Её боялись, о ней рассказывали небылицы, ей пугали пылкую молодежь, но с Порко она была вежлива и мила с первой ночи, когда любопытство пригнало его, упрямого восьмилетку, к берегу пруда. Мать узнала и едва не поседела, строго-настрого запретила ходить к нехорошему месту. Порко тогда отмахнулся: все знали, что пруд забирает только молодых мужчин, ему-то, ребенку, чего было бояться? Луна карабкалась на темное небо, отражаясь в воде, Пик напевала и плела косу. Только самые концы волос, чтобы пряди свободно ложились на плечи. Порко знал: долго коса не продержится: упрямые волосы расплетутся сами собой при первом повороте головы, но смотреть, как бледные пальцы ловко снуют между черных прядей, было для него удивительным удовольствием. – Ты уже взрослый, Покко? Он вскинулся, будто вынырнул. Отвел взгляд, но ответил твердо: – Я мужчина. Пик коротко рассмеялась: – Я и не заметила. Не обижайся. Ты красивый парень. Кровь прилила к щекам, и Порко спрятал лицо в ладонях. Мир кружился, звенел смехом Пик, пах её волосами и манил, обещал, звал… От собственной робости, недозволенной мужчине, стало стыдно, всколыхнулась ярость. Порко резко опустил руки, стиснул кулаки. Поднял голову. Пик смотрела открыто и мягко, гладила взглядом. Вынести такое было не под силу. Сам не свой, Порко ринулся вперёд, путаясь ногами в высокой траве. Потянулся лицом, губами, распахнутой душой. И дрожал, будто ему снова восемь, а перед ним – прекраснейшее создание с добрыми глазами. – Чего тебе, Покко? – она не отстранилась, но мягко опустила ладонь на его плечо. Предупреждение. Порко запнулся, замер, настороженный. Но Пик улыбалась по-прежнему мягко, и её рука, лёгкая и прохладная, так удобно лежала на его плече… Зажмурившись на секунду, собрав всю решимость, он поднял голову и выпалил: – Я тебя поцелую! Он так и не понял, что за сила отшвырнула его к самой кромке воды, но уж точно это не могла быть хрупкая, нежная Пик. Только плечо взорвалось неожиданной болью, как раз в том месте, где ещё секунду назад покоилась ласковая рука. Ошеломлённый, испуганный, он сел и тут же едва не сверзился в воду. – Не смей. Голос звучал словно отовсюду, из каждой травинки, с небес, из глубины пруда. Скрипучий. Низкий. Пугающий. На мгновение Порко показалось, что Пик, его милая Пик, подобралась, словно зверь перед прыжком, и ощерила клыкастую пасть. Но ветер взметнул её волосы, заслонил плотным пологом, и перед Порко снова была она. Малышка Пик. Странная, притягательная. Родная. С усталой улыбкой и скорбно приподнятыми бровями. – Ты всё забыл, Покко, – ласково пожурила она. – Небо любит тебя и не любит соперников. Как я могу украсть у него твой первый поцелуй? Он не успел опомниться, а Пик была уже рядом, удобно устраивалась под боком и оплетала бесконечными волосами. – Такой красивый, – шептала она, оборачивая его руку тугой темной прядью. – Я завидую небу, оно может любоваться тобой всегда и всюду. Может целовать твои щеки и плечи… В нос ударили запахи влажной земли и тины, а волосяные петли захлестывались, сковывали. И Порко задрожал, не в силах сдержать в себе столько чувств. – Что мне сделать, Пик? Почти мольба. И ей, вроде бы, понравилось. Потому что она коротко хихикнула и принялась распутывать его, касаясь так мягко, так трепетно… А потом обхватила тонкими руками за шею и зашептала в ухо: – Подари свой первый поцелуй небу, Покко, и я заберу себе все остальные. Поцелуй луну. Сделай это. Неожиданно сильным рывком она подняла его на ноги и тут же прижалась. Близко, так близко. В голове помутилось, остался только бесстыдный шепот, маленькие ладони на его плечах и запах, запах. Сырая земля и тина. Порко не заметил, как ботинки погрузились в ил, не почувствовал холода воды, поднимавшейся всё выше. Шел, заворожённый, и видел только луну, отражающуюся в гладком пруду. – Вот так, Покко, смелее. Я с тобой, я теперь навсегда с тобой… Темная вода сомкнулась бесшумно, но до самого рассвета на берегу не было ни птиц, ни стрекочущих сверчков. Только лежал на прибрежном камне оброненный платок с вышитыми инициалами «П.Г.».