Разбуди меня, когда закончится сентябрь

☀️

      Пытаясь расчесать пальцами встрепанные волосы, Чайльд спускается по крылечку дома и как раз наступает на предпоследнюю ступеньку, когда на талию ложатся знакомые горячие руки. От неожиданности он вздрагивает и, сдавленно охнув, оступается, но его ловят в крепкие объятия и прижимают к широкой груди. В правое ухо прилетает звонкий поцелуй, что задерживается там на пару секунд, а затем туда же раздается хриплое и родное: — Доброе утро. Осторожнее. Тарталья чувствует, как у него вспыхивают щеки и кончики особо чувствительных ушек на пару с нежными мочками, потому неловко барахтается в этой хитрой ловушке и по-лисьи фыркает, совсем не замечая того, как вызывает своими копошениями улыбку на чужом лице. — Если бы ты меня не напугал, то и не оступился бы, — осуждающе и чуточку гневно, с нахмуренными бровями и вздернутым к небу тонким пальчиком. — И что сегодня такого особенного должно произойти, что мне пришлось встать в такую рань? Чтобы ты знал, я даже не успел нормально поесть — у меня гренка сгорела, а молоко убежало, когда пытался приготовить кофе, пришлось пить воду и бежать в ванную, чтобы умыться. Там я порезался о бритву дедушки, — и, блин, зачем он кладет её в стаканчик для зубных щеток?! — но зато умылся. А ещё я не знаю, какую именно футболку надел, потому что торопился и не мог определиться. Чайльд говорит быстро и немного сбивчиво, словно боясь, что его перебьют и не позволят закончить рассказ, которым ему так хочется поделиться. А Чжун Ли молчаливо слушает и наблюдает за тем, как красиво двигаются губы его мальчика, как трепетно вздрагивают ресницы, как иногда надуваются мягкие щеки, как глаза — от природы — цвета чистого неба смотрят на него. Они смотрят выше его лица, из-за чего Тарталье приходится немного запрокидывать голову, бесцельно бродя по пустому пространству, не смея приткнуться к одному месту. Чжун Ли знает, что сейчас вместо его лица Чайльд видит сплошное чёрное полотно, на котором нет ни единого крошечного проблеска света. Абсолютную тьму, в которой он живет с самого рождения, с которой ему пришлось смириться и сдружиться с малых лет. Чжун Ли знает, что Чайльд не видит свои рыжие волосы — эти яркие всполохи огня посреди ночи, — которые торчат во все стороны, завиваясь в маленькие колечки на кончиках, и никогда не слушаются расчесок. Молочную кожу, что стоит лишь легонько надавить, и та окропится в уродливые синяки. Улыбчивое, красивое лицо с чуть резкими чертами, свойственными его возрасту, на котором редкой посыпкой виднеются веснушки. Их, на самом деле, очень мало, но Чжун Ли любит целовать каждую из них. Чайльд никогда не узнает, что у него голубые глаза — Чжун Ли уверен, не будь тот слепым, они были бы насыщенного цвета, — которые подернуты мутной белой плёнкой. Но даже эта деталь не делает его другим, плохим, некрасивым. Чжун Ли нравится целовать тонкую кожу век, когда Чайльд жмурится и обнимает его, прячась в его объятиях от грозы, метели или кошмаров. Ещё Тарталья не увидит в зеркале свою фигуру, не откроет шкаф, чтобы оценить одежду, её цвет, принт, пошив. Однако качество и материал может — пальцами на ощупь и на зуб. Последнее у него осталось вредной привычкой с детства — обделенный одним из основных чувств, ему пришлось развить другие четыре. Находясь в этом море вечной пустоты, Чайльд научился плавать в нем, балансировать на поверхности и не тонуть. На начале пути было страшно, непонятно, где он, кто он, что он. Но рядом всегда были родители: заботливые нежные руки мамы, которой пришлось оставить работу на долгие семь лет, чтобы научить Чайльда базовым вещам; шершавые сильные руки папы, что пропадал на работе сутками, дабы позже радовать семью возможностями. Им было тяжело, особенно, когда не хватало денег и не было сил, в такие моменты хотелось опустить руки и сдаться. Чайльд будет вечно благодарен им, что они позволили ему родиться и стать тем, кем он стал. Но без лишений, ссор, слез, обид и боли, естественно, не обошлось. Они разделили долгий путь, на котором стали только ближе. Потому к пяти годам Тарталья уже умел читать, касаясь подушечками пальцев шершавых листов, испещрённых выгравированными буквами, довольно быстро и без запинок; так у него появилась небольшая собственная библиотека — после переезда в большой дом отец выделил ему комнату, в которой построил специальные полки для книг. Там Чайльд прятался, зачитывался и засыпал, забываясь и теряясь во времени. К семи годам у него появились репетиторы, учился на дому, отчаянно старался стать самостоятельным и независимым. Так его мама вышла на работу, начала ходить на свидания с отцом, вновь расцвела и чаще улыбалась. В одиннадцать Чайльд отказался от репетиторов, на которых они тратили огромные деньги, попросился в обычную школу. Первый год был тяжелым, настолько, что случались скандалы, срывы, битая посуда, шрамы, от которых Чайльд никогда не избавится — постоянно ударяется об углы, случайно задевает острые предметы. Даже терялся по дороге, упрямо доказывая родителям, что сможет жить в этом мире без их помощи. Что он не обделён ничем, что он сильный и что такой же, как все. Дальше — легче. Он не обращал внимания на смех одноклассников, на их издёвки. Драк было не избежать, но Чайльд никогда не говорил родителям, кто это сделал. Год за годом он обрастал панцирем, родители стальными нервами, а их отношения доверием и уважением. Чайльд ценил родителей и любил их. Когда ему исполнилось пятнадцать, отец объявил об успехах на работе и предложении переехать в другой город, большой и шумный, как муравейник, но окружённый зелёными спальными районами, где они могли бы купить дом. Так и случилось, с тех пор они живут в пригороде мегаполиса. А ещё каждое лето они отправляют сына в деревню к бабушке и дедушке, которые души не чают в единственном внуке. Они часто заменяли Чайльду родителей, когда те работали сменами, сидели с мальчиком и учили говорить. Если читать он научился быстро, то говорить и писать он немного опаздывал. Бабушка своими приездами обязательно учила его стишкам, заставляла говорить о каждом сделанном действии, озвучивать чувства, читать вслух, пересказывать прочитанное и просто говорить. В такие моменты дедушка ворчал, что у него вянут уши от разговоров, на деле же все время волновался и был рядом, получая поварёшкой от жены, когда влезал в их разговор и сбивал с темы. Дедушка научил Чайльда писать. Держал маленькие ладошки с крохотными пальчиками своими широкими, большими и мозолистыми, заставлял запоминать закорючки, углы наклонов, продолжительность чёрточек. Хрипло смеялся с непонятных клубков, но всегда хвалил, за каждую мелочь, за каждую кривую линию, всегда говорил — молодец. В Чайльда вложили много сил, времени, денег. Потому он вырос замечательным человеком, по натуре понимающим, приветливым, мягким и обаятельным. Он много улыбался и этим же очаровывал. Много жестикулировал, переняв эту привычку от бабушки. А ещё всегда благодарил. Он знал цену этой жизни: за неимением зрения, он получил то, чего нет у многих людей. Но у слепоты свои минусы. Будучи знакомым с жестокостью этого мира, с большей частью которой он познакомился благодаря сверстникам, Чайльд все равно оставался наивным. Наивным в том, чего не видит собственными глазами. Как бы он ни старался запомнить все, уложить в голове каждую деталь из получаемой информации, ему сложно понимать вещи, о которых он не имеет представления. Он не знает, что именно выглядит так, как должно. В теории и на практике — на ощупь — он знает, что квадрат — это форма с четырьмя одинаковыми сторонами. Как коробка. Но что такое — квадрат? Он хмурится, когда ему говорят о цветах. Знакомые всегда интересуются «ты видишь перед глазами чёрный цвет?», на что он сводит брови к переносице, пытаясь понять, чёрный — это какой? Люди говорят, что это то, что ты видишь закрытыми глазами. Но Чайльд не знает, какой это цвет. Он не уверен, что видит чёрный именно чёрным. Он видит пустоту. Он видит ничего. И это порой бьет очень больно, напоминает о том, что в компаниях друзей он лишний, что он никогда не поспеет за их ритмом жизни, что если они перейдут дорогу на зелёный, он — на красный. По учебе он все равно отстаёт от одноклассников, и ему приходится заниматься вдвое больше них. На носу выпускной класс, задают больше, чем обычно, спрашивают так умноженное на десять. Ещё его постоянно проверяют на инвалидность, не верят, что он действительно слепой, машут руками перед глазами, меняют листочки, выкидывают тетрадки, закрывают ему глаза у доски. И это все ему приходится терпеть практически каждый месяц — раньше такое происходило едва ли не каждый день, сейчас же это случается из-за каких-то там особенных особенностей, но всегда по расписанию. — …так куда мы идём? — Чайльд заканчивает рассказ о своих утренних приключениях, когда Чжун Ли касается кончиком языка подсохшего пятнышка крови на фаланге среднего пальца, целует там маленький порез, касается губами каждой пястной косточки. Тарталья, хмуря брови и чувствуя, что заставил его волноваться, начинает оправдываться: — Я снова забыл и положил вечером щетку в общий стаканчик, а они видимо не заметили и не вытащили, но все хорошо. Я сам виноват, что порезался. Мне следует быть внимательнее. — Все хорошо, — перебивает его Чжун Ли и, отстраняясь, удостоверяется, что ранка не кровит. Затем переплетает их пальцы и тянет за собой, ведя к калитке. — Ты ни в чем не виноват. И не хмурься, ты делаешь это слишком часто, — заканчивает: — это секрет, просто следуй за мной. Чайльд трёт точку между бровей, разглаживая там вечно напряженное место, следует за своим парнем, высоко поднимая ноги, дабы не запнуться. С Чжун Ли они познакомились прошлым летом в знойный жаркий день. Тогда дедушка решил взять его с собой на сенокос, а то мальчишка вял в пустом доме, перечитав все привезённые книги, строго наказал не уходить с намеченной территории на пшеничном поле, в котором работали его друзья. Сам же ушёл на обрабатываемую часть, иногда поглядывая на внука, окружённого женщинами. В это время Чайльд с радостью слушал истории добродушных тётушек, которые мечтательно вздыхали на каждую его улыбку или реплику, рассказывали ему о своих дочерях, угощали бутербродами, пряниками, чаем. Сидели среди буйного золота на клетчатом пледе, ворковали о своём, все поголовно облаченные в широкополые корзиночные шляпки, пока над ними не нависла высокая тень. Молодой мужчина воткнул лопату в землю, оперся предплечьем о черенок и заинтересованно изогнул бровь. Чайльд, который ничего не видел, но четко услышал мягкую поступь и шорох, вскинул голову в сторону подошедшего и приветливо улыбнулся, надеясь, что нашел глазами чужое лицо. Женщины рядом с ним повздыхали ещё сильнее, захихикали, когда их полянку разразил низкий бархатный голос с веселыми игривыми нотками: — О чем смеетесь, дамы? Те сразу заалели, будто им тут по семнадцать, а не за добрые сорок, начали обмахиваться ладошками, похлопали глазами. — Да вот, у нашего уважаемого учителя внук недавно приехал из мегаполиса, — завела одна. — Сказал, чтобы проследили за ним, а то тут комбайны, опасно же, — вторая кивнула в сторону рабочей зоны. — Да дома мальчонке скучно сидеть, и правильно! Чего ему там пылью покрываться? Пусть посидит тут с нами, подышит свежим воздухом, послушает звуки настоящей деревни, — поддакнула третья, в руках которой были две кружки с холодным чёрным чаем. — А у нас перерыв наметился, ведаем ему о быте нашей жизни, — закончила четвёртая, скользнула взглядом по парню и спросила: — чего-то случилось? Обычно ты на это поле даже не смотришь. Чжун Ли посмеялся, все это время смотря на приезжего. Подросток, сидевший в окружении добродушных женщин, казался таким далеким от этого места. Сразу было видно, что мальчик из города: кожа белая, не тронутая хлестким жарким солнцем, кончики рыжих прядей, что виднелись из-под шляпки, казались пушистыми и шелковыми, руки тонкие, не знающие тяжелой работы. Но аккуратные пальцы в пластырях, а необычные яркие голубые глаза смотрели как-то мимо него. Чайльд показался ему невероятно красивым в белой тонкой рубашке, серых хлопковых брюках, сандалиях, крепящихся на тонких лодыжках чёрными ремешками. — Знакомься, Чайльд, это — Чжун Ли, старший сын нашего главы сельсовета, — женщина, которая держала две кружки, протянула одну Чжун Ли, а вторую Чайльду, но оба отказались. После чего глянула на старшего парня: — знакомься, это Чайльд. Чайльд встал, чтобы было проще дотянуться для рукопожатия, но из-за долгого пребывания в одной позе у него затекли ноги, что он от неожиданности стал кренится обратно к земле, но его вовремя подхватили руки под локтями. — Ой, спасибо большое. Чжун Ли помог ему вернуть равновесие, не удержался и поправил съехавшую набок шляпку, наконец, полностью рассматривая лицо городского. В груди взволнованно сбилось с ритма сердце. Он никогда в своей жизни не видел таких красивых глаз. Чайльд, почуяв неловкую затянувшуюся тишину, задрал голову, предположительно находя там собеседника: — Приятно познакомиться! И вот тогда Чжун Ли понял, что с Чайльдом что-то не так: тот смотрел мимо него, в пустоту, которую никто не видит. А необычные глаза оказались действительно яркими, но подернутыми белой дымкой. — И мне приятно познакомиться, — ответил он, убирая руки и отходя. Его это не оттолкнуло, скорее, напугало, и Чайльд это почувствовал — жаркий воздух лизнул кожу там, где его касались сильные мозолистые пальцы. — Ну что же, я тороплюсь. Увидимся позже. Пока! Он тогда трусливо сбежал, но Чайльду было все равно на это, однако неприятный осадок все же тяжелел в районе желудка. А через пару дней, когда он сидел с бабушкой на террасе и пил чай, болтая с ней обо всем и ни о чем, услышал знакомую мягкую поступь. Семьи Чжун Ли и Чайльда были довольно дружны между собой, потому радостный возглас бабушки, увидевшей старшего сына главы сельсовета, был вполне ожидаем. Та сразу засуетилась, подогревая и разливая по кружкам чай, нарезала хлеб, положила в тарелку испечённый пирог. Чжун Ли поблагодарил её, и они принялись вести какую-то неловкую беседу о погоде, работе и прочем, пока бабушку не позвала её подруга. Оставшись наедине, Тарталья не знал, что ему делать. Он, конечно, знал, что в доме дедушка, да и вряд ли Чжун Ли сделал бы с ним что-то страшное. Но он чувствовал, что молодой мужчина пришёл именно по его душу. — Я хотел извиниться, — начал он, отставив кружку в сторону и положив подбородок на сложенные ладони, разглядывал растерянного подростка. — За то, что я отреагировал так… грубо. — Все нормально, — ответил он тогда, пальцами перебирая подол футболки. — Я на такое не обращаю внимания. Мне все равно, кто и что обо мне думает. Чжун Ли улыбнулся, принимая его ответ, но повторил: — И все же, я приношу свои извинения. — Хорошо, я принимаю их, — улыбнулся Чайльд. А потом словно по волшебству стало легче говорить, и они вплоть до сумерек проболтали о своих жизнях, делясь интересными историями. И, когда настало время расставаться, Чжун Ли коснулся его прохладной ладошки, что лежала на столе. — Тебе очень идет улыбка, никогда не скрывай её. А потом ушёл, оставляя после себя пустоту. Она не была неприятной, скорее, непривычной. Словно они с Чжун Ли знали друг друга много лет, и без него было как-то неправильно. После этого случая они стали чаще видеться: в основном на поле, где Чайльд гулял по разрешённой ему территории, ладошками ловя цветы, слушал тётушек, с которыми тоже сблизился, пил чай и охотно внимал советам: чем лучше смазывать соски коров, чтобы те не трескались; как правильно их доить; как сепарировать молоко, чтобы получить вкусные сливки. Научился на ощупь различать некоторые цветы и сажать их в землю. Стал разбираться в удобрениях. Чжун Ли приходил в те моменты, когда вокруг Чайльда спадал интерес, а женщины возвращались к работе. Они либо сидели вдвоём на пледе и иногда молчали, либо громко спорили о чем-то отвлеченном и хохотали на всю округу. Расставаться было сложнее всего. В конце августа за Чайльдом приехали родители, и им пришлось попрощаться, обменявшись номерами телефонов. И тогда Тарталья впервые понял переживания персонажей из книг, фильмов и сериалов: когда не знаешь, чем занимается твой любимый человек, когда страшно верить ему, будучи слепым. Когда непонятно, почему и за что он вообще любим. Когда между вами огромное расстояние, а вокруг твоей половинки куча других красивых, заботливых, здоровых людей. Но Чжун Ли в тот вечер поцеловал его и сказал: «Верь мне». И Чайльд доверился. И верит ему до сих пор, когда его бережно подхватывают на руки и куда-то ловко спрыгивают, затем быстро поднимаются и идут по журчащей речке. Чайльд в этот момент жмурится, ловя раскрытыми губами дуновение теплого ветра с мелкими холодными брызгами и солнечные лучи. — Судя по звуку, то сейчас мы переходим речку… мы что, вторгаемся в чьи-то владения? Неужели это стая оборотней? — охает Чайльд, цепляясь пальцами за широкие плечи и вертя головой, широко улыбается от мыслей. Он по-своему видит два берега, искрящуюся воду, валуны, деревья, животных, но так четко слышит каждый шорох листвы, песнь соловьев, шепот ручья, перестук камней и сердцебиение Чжун Ли. — Ты ведь знаешь, что они заключали мирное соглашение о ненападении с вампирами? Чжун Ли смеется, целуя его в макушку и неся на руках как сокровище, продолжает пересекать ручей. — Боюсь, что на вампира я не похож совсем, — качает он головой, выбираясь на противоположный берег. — А на кого тогда ты похож? — Наверное, — задумывается он на пару секунд, углубляясь в лес, по которому идет еще некоторое время, — даже не знаю. А ты как думаешь? — Мне кажется, ты бы был драконом. Такой могучий, с большими крыльями, зубами, когтями, хвостом. — И изрыгал пламя? — И крал принцесс! — хихикает Чайльд, вытягивая ладошку верх, ловит в неё комочек солнца. Улыбается, притягивая взгляд темных зрачков. Кончиками пальцев касается чужого лица, повторяя плавные изгибы, острый росчерк подбородка, маленькую горбинку на носу, тонкие губы. — Ты очень красивый. Чжун Ли наклоняется к нему, целуя кончик носа, из-за чего мальчишка на его руках смешно фыркает. — Тогда ты бы был лисенком, маленьким и шумным. — Ну, эй! Наконец, они выходят на круглую полянку, посреди которой стоит большое дерево с широкими, тяжелыми ветвями. Чжун Ли опускает свою драгоценную ношу, что заинтересованно скользит носочком по траве, словно пробуя пальцами температуру воды в ванной. — Где мы? — Я хочу познакомить тебя кое с кем, — шепчет молодой мужчина, кладя ладони на тонкую талию и подталкивая. — Не бойся. Они тебе понравятся. Чайльд, сдвинув брови к переносице, вытянул руки вперед и сделал шаг, затем второй, третий… на пятнадцатый он почувствовал, что они оказались в тени — кожу обдул ветерок. Тут Чжун Ли потянул его вниз. — Она сидит на земле, у корней дуба, — подсказывает в ушко, когда Чайльд послушно опускается на коленки и шарит подрагивающими руками в пустоте. — Чуть ниже, — просит он, и Тарталья повинуется, в ту же секунду касаясь пальцами чего-то бархатистого. Мягкого и теплого. Живого. Он пугается, прижимая руку к груди, поворачивает голову к мужчине. Тот улыбается, прижимаясь губами к его виску. — Знакомься, Чайльд, это хранительница леса — трехцветная кошка, или как еще их называют «черепаховая кошка». — Хранительница? — восхищается парнишка, уже смелее вытягивая ладошки и осторожно касаясь кончика пушистого ушка. Улыбается. — Привет, я — Чайльд, а ты? Та негромко мяукает, дергая длинными усиками, смотрит зелеными глазками в голубые. — Я нашел её тут недавно и наблюдал, что она тут делает. Подумал, может, домашняя, но нет, дикая и своенравная. Но ласковая очень, — Чжун Ли гладит её под подбородком, на что кошка тихо мурчит. — И не подпускала меня сначала к себе, пришлось кормить рыбкой. — Как она выглядит? — Живот и лапы белые, черная спина с крупными рыжими пятнышками. Большие зеленые глаза. — Так значит, ты тут хозяйка? — Чайльд зарывается в мягкую шерстку, скользит пальцами к доверительно подставленному пузику и охает, — так вот почему «они». Малышка, у тебя будут котята. На… какой у нее примерно живот? — Большой, думаю, через дня два-три родит, — Чжун Ли присаживается рядом с кошкой, прислоняясь к стволу дерева и усаживая парня себе на колени, обвивает того поперек талии и прижимается к плечу. — Я не хочу оставлять её здесь. Давай заберем? — Почему ты спрашиваешь у меня? — удивляется Тарталья, играясь с лапкой, коготки которой спрятаны. — Ну, — старший смущенно чешет нос, отводит взгляд, — она может стать нашей девочкой, и у нас будет полноценная семья. А еще мы бы стали дедушками. Что скажешь? Ты готов к такой ответственности? На полянке раздается звонкий смех. Здесь словно нет времени, цвета насыщенные, сочные, яркие, лето бесконечное и вечно юное. Чайльд поднимает голову к небу, ловя кончиком носа чмок солнца, а затем поворачивается к Чжун Ли, находя его губы. — И в горе, и в радости? — Всегда, — кивает Чжун Ли в поцелуй. Чайльд верит, что летом солнце обнимает луну, речка праздно гарцует по земле, черепаховые кошки приходят на удачу, а Чжун Ли целует по любви. Ещё он верит каждому его слову, ведь увидеть это все своими глазами никогда не сможет.