Заставь. Меня. Полюбить. Тебя

«Guerriera dal cuore zelante, Capelli come rose rosse.» «Воительница с горячим сердцем, Волосами цвета красных роз.»

Стрелка часов бесследно исчезла за полночь. Пустая улица, теперь залечивает раны заблудших странников. Жёлтый свет уродливых фонарей, гниющих на этой земле много лет, тускло светит, как в малобюджетных хоррор фильмах. Теперь они такие же одинокие, как полная луна в звёздном небе. Небосклон сегодня не на шутку темный, редкие тучи и хрустящие под ногами разноцветные, сухие листья. Они как шёлковый след, что оставляет за собой осень. Забытые пляжи и безлюдные кафе на открытом воздухе. Время апатии и безпробудного сна. Пора теплого кофе и булочек с корицей. Что может быть лучше? Только приторный вкус изысканной и до дрожи долгожданной окрыляющей свободы. То ощущение освобождения, от неподъемных оков кипящей жизни. И пожалуй непроглядная ночь. Молодая девчушка ступает по едва мокрому, холодному асфальту после моросящего дождя. Идёт туда, куда шагают ее ноги. Идёт среди знакомых улочек. Отключает мозг, включает погромче музыку в наушниках и забывается, в этом огромном мире боли и убийственно липкой паутине бессовестных людей. В полной мере наслаждается временным одиночеством и отсутствием тупых бессмысленных разговоров и сплетен, что клеймом прижились к обществу. Девчонка не нуждается в поддержке и опоре, она сама способна вывести себя из пучины отчаяния, ей хорошо одной. Все нежности, забота и безнадёжные клятвы в любви — лишь глупая трата времени, что как песок утекает сквозь пальцы. Что на счёт касаний? Они ей противны, не тактильная она девушка, что поделать. Не стерпит когда ее касаются без ведома об этом. Не стерпит когда, ее принуждают к этому. Когда будет нужно, она попросит об этом сама. Хватит, пожалуйста прекратите. Слова, которые судя по всему не поймет никто.

«Se senti campane cantare, Vedrai Coraline che piange, Che prende il dolore degli altri «Слыша звон колоколов, Можно увидеть плачущую Коралин. Она берёт чужую боль»

Когда-нибудь, она осмелится высказать ему всё в лицо. И он поймет. Он узнает. Он пожалеет.       Я выжгу свои слова, на внутренней стороне его века, чтобы засыпая, он сходил с ума

«Ma un giorno, una volta lei ci riuscirà, E ho detto a Coraline che può crescere, Prendere le sue cose e poi partire.» «Но однажды, в один прекрасный день у неё получится. И я сказал Коралин, что она может вырасти, Собрать свои вещи и уйти.»

Мраморная кожа лица, обрамленная волосами под карэ, цвета красных роз, хаотично развивающихся словно языки пламени. Пухлые губы приоткрытые в немом вздохе. Точёные и аккуратно сформированные черты лица. Их словно вылепил искусный скульптор, часами на пролет трудясь над своей работой. Голубая и глубокая радужка глаза, яростно выделяется на фоне девичьих прядей. Под ее очами не скрытые от взора темные синяки, от постоянного недосыпа и нескончаемых соленых слез, что, то и дело проливаются в самый не подходящий момент. Мешковатая и местами мятая одежда, от слова совсем не подходящая к лицу, и фигуре. Большая свисающая черная футболка, тёмно-серые расклешенные джинсы, под которыми скрывается худощавое и девственно-чистое девичье тело. Выпирающие ребра и тазовые косточки.       Такой выглядит дите океана и воды — девятнадцатилетняя Иоко. Загадочная как море, и непредсказуемая как шторм. Спокойная на вид, но буйная душой, и чистая сердцем. Порой прямолинейная и неистово грубая, по истине раздражительная и агрессивная. Такой ее наблюдает, лишь один человек, а именно ее молодой бойфренд.       Кристофер — это ящик Пандоры, таящий в себе всю дрянь этого мира и отвратительные черты характера, что невозможно пересчитать на пальцах. Милый и пушистый на вид, но сгнивший изнутри. В нем покоится сердце ада, место жительства самого сатаны. Трепещущего о смерти и человеческом небытие. Настолько он блять противен.       А его карие глаза, вообще, уму не постижимо. Такие редкие и едкие на вид, нанизывают душу на металлические шпалы отчаянья, разрывая все струны спокойствия, что покоились в человеке. Иной раз смотрит, и все живое в тебе дохнет, оседая в желудке и оставаясь там. Мозг кричит о скором побеге, а ноги как гвоздями прибило. Очи его, как червь паразит, въедается в голову, неспеша пожирая здравый смысл.       Голос Кристофера — сладостный мед. Язык враг его. А все на пару зальёт в уши, ложь и грязь любому, заставляя поверить в невозможное, да так правдоподобно описывая несуществующие чудеса мира сего. Он словно чаровник, или ебаный колдун, смакуя поедает твои внутренности, поселяясь в тебе, переворачивая твою идиллию с ног на голову. Портит все, что можно, и что нельзя. Он — сатана в облике ангела       Он — безбожный монах, сбежавший из царства Аида. В далеке, уже виднеется грубое синее море. Оно тянет к себе, зовёт утонуть в нем.       Так хочется ощутить его глубину, познать всю его синеву. Ступая по остывшему песку, подошва кед слегка скрипит. От прохладного влажного ветра, Иоко становится окрыленнее. Она ощущает себя спокойнее и на редкость воодушевленнее. Душа кричит, а сердце думает о совсем другом. Где-то там, за горизонтом, есть ее счастье, такое жданное, сладкое и отныне далекое. Как жаль, но, потянись она туда, к своему запретному плоду, через все необъятное море, то рухнет с неимоверным грохотом, прямо на дно, захлебываясь тонной грусти и печали, что перекрывают кислород. Лучше уже, с горем пополам и неимоверно большой дырой в груди, оставаться на плаву.

«È freddo già, È una bambina però sente, Come un peso e prima o poi si spezzerà.» «Уже холодно. Она ребёнок, но ощущает Подобие груза, и рано или поздно она сломается.»

Мозг теряет счёт времени и умение думать, да и в общем уже не может здраво соображать, заводит Иоко, в ее стихию. И вот она стоит по пояс в ледяной воде. Осень сделала свое дело. Плеер промок и теперь вовсе не работает. Тишина. — Иоко, мать твою, ты что творишь? — а она, словно не слышит, настолько сосредоточена на без крайней красоте водоема. — Иоко, ты вообще слышишь? — Я похожа на глухую? — из нее сочится стервозность, она словно змея поражает его сердце, вонзая в него нож облитый ядом, желая насладиться его медленной и мучительной смертью, тем как он будет постепенно гнить изнутри, ощущать то, что чувствует она, находясь рядом с ним. — Уйди, Кристофер, я не нуждаюсь в тебе. — С гордо приподнятым подбородком, произносит она, устремляя свой взор в даль. Словно пытаясь найти свой спасательный круг за горизонтом, который поможет ей, правда неизвестно как он окажет ей помощь. Прямо по больному месту. Ее слова пулей врезаются в висок, убивая за считанные мгновения. Ему всегда не доставалось любви в детстве, у него не было полноценной семьи, близких друзей. В школе он не особо с кем общался, да и желание никто к нему не проявлял, в общем, жизнь его обделила по полной. Чего не скажешь о девушке. Которая росла с отцом и матерью, получала многое чего желала, конечно отношения были не идеальными, но это в сто раз лучше. — По хорошему, выйди из воды. Ты заболеешь, сама потом себя лечи. — Отвечает колкостью на колкость. Ха, умный ход. — Зачем мне выходить, если мне не о чем с тобой говорить? Не мешай мне, ты итак сделал все. — Она отчаянно пытается не сорваться и не вывалить все на него. По крайней мере в плане такого не было. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего, Кристофер, теперь будь добр, свали отсюда — Иоко повернула голову в бок, все так же с приподнятым подбородком. — Я не уйду, пока ты не объяснишь причину твоего отвратительного поведения — Он настойчивее чем кажется, как это бесит. Почему? Почему Иоко попался именно этот дьявол воплоти, чем она такое заслужила? Примерная девушка с хорошей репутацией, умная, красивая, эрудированная. Но такая несчастная. — Крис, ты серьезно? — Ее фирменное «Крис» Она знает, что он это ненавидит и делает это специально. Она хочет заставить его разлагаться на кусочки, словно похороненный заживо. Хочет видеть это своими глазами. Иоко хочет вернуть свою любовь подаренную ему, которую он в последнюю очередь возвращал ее в виде боли, увеличенную в сто крат. — Мне напомнить каждый твой проеб? Второй шанс, который я тебе дала? — уже полностью повернувшись к человеку, что стоял на берегу моря, произнесла насмешливым тоном она. Воспоминания всплывают пеленой перед глазами, а боль того времени ударяет в виски, будто удар по колоколу церкви. — Ну-Ну, чего ты заводишься, я всего лишь играю с тобой.