Петровский Парадиз

Миша был просто в ярости. Это чувство захлёстывало его с головой, поглощало от ног до макушки. Оно уже грозилось проломить последние линии обороны и затопить собой все вокруг. Он с трудом долгие столетия пробивался наверх, идя к вершине по головам и разрушая себя, лишь бы достичь своей цели. Он ломал себя, сжигал и уничтожал, только бы не оказаться снова на дне. Теперь он не допускал в свою сторону ни единого косого взгляда. Сейчас он — столица страны, которую он собирал по кусочкам своими силами. Миша теперь стал Михаилом Юрьевичем, которого все должны уважать, даже если того не хотели. Московский стал совершенно другим человеком, словно никогда и не было того любопытного и веселого доброго мальчика, который радовался каждой мелочи и мечтал о чем-то детском и несерьезном. Он больше не ждал встреч со старшими братьями. Теперь он ждал встреч с людьми, от которых можно извлечь выгоду. Тысяча семьсот двенадцатый и правда выбил его из колеи. Все, что он бережно и долго выстраивал отдали какому-то мелкому сорванцу, у которого и молоко на губах не обсохло. Петр просто отдал своему детищу все просто так, словно Миша все это делал ради этого Александра Петровича. Он не прошёл всех тех трудностей и невзгод, какие преодолел он, упорно держась на плаву, даже если казалось, что захлебывается и тонет. Маленький Петербург никогда не узнаёт, что такое, когда приходится заталкивать все чувства в себя и сжечь, чтоб те превратились в пепел и не мешали жить. Александр Петрович, который ему едва до локтя достаёт, смотрит на него так восхищенно до омерзения своими серыми наивными глазами. Когда-то и его голубые глаза были такими же яркими и светлыми, как у Петровского Парадиза. Он смотрел на него почти влюблённо, что аж хотелось спрятать мальчишку куда подальше от себя, лишь бы не видать больше. Да и войны ему не прибавляли спокойствия, лишь нервы трепали. Чего одна Северная война стоила. Да, Полтавская битва стала гордостью всей страны, подняла боевой дух армии и почти решила исход противостояния со Швецией. Однако Швеция отомстила им, прихватив и Францию в этом деле, и подстрекла Турцию объявить им войну в тысяча семьсот десятом. О, только этого не хватало ему, честное слово. А чего ему стоил Прутский поход через год, знал только Господ Бог. Отделались они не самым лучшим образом — отдали Азов и разрушили Таганрог, достигнув перемирия только из-за этого. Миша часто подозревал, что еще немного и он просто прибьёт кого-нибудь к чертям собачьим. И он был очень, очень близок к этому. А становление Санкт-Петербурга столицей просто его добило, уничтожив последние нервные клетки. Конечно, Михаил Юрьевич в полном бешенстве. Узнав эту прекрасную новость, он разнёс половину своего кабинета, еле как сдержав себя от того, чтобы разбить зеркало. Миша разбрасывал книги, ломал полки, что были прибиты к стене, скидывал канделябры и швырял письменные перья, утирая гнев, который слезами скопился в уголках глаз. А после почти рухнул на пол, рвал на себе волосы, что свисали почти до плеч, закрывал лицо ладонями и бил кулаками о стену. А через несколько дней явился по приказу императора ко двору, держа в руках пустую коробку, которая служила подарком для новой столицы. Подло. Мерзко. Глупо. По-детски. Но Московскому было так плевать. Он уже давно не был святым праведником, который прощал и принимал все, что преподносит ему судьба. Нужно же ему хоть куда-то выместить свои эмоции. А виновник сего торжества идеально подходил для этого. Наверное, расстроился, бедняжка. Через злорадство пытался пробиться здравый смысл, который говорил о том, что не стоит уподобляться дитю малому и вести себя адекватно, но Миша просто не позволял этому случиться. Не его это дело, разбираться с чужими чувствами. Когда ему сообщили, что он должен еще и обучать Александра Петровича, его раздражению не было предела. Он еще и должен быть преподавателем этого мальчишки, просто чудесно. Со временем его раздражение росло. Петровский Парадиз его слушал через раз и не всегда понимал его, так как витал в облаках. Как же это его бесило. Но он же хороший учитель, поэтому должен держать себя в руках. Поспособствовало плохому восприятию информации Александра и его увлечение литературой сомнительного слащавого характера. Бывало, встречались и неплохие стихи в его руках, однако это не повод тратить своё время на них. Московский помнил, как этот малец рыдал у рук своего умирающего создателя, который благословил Петербург на долгую жизнь и великие свершения. Теперь и его Парадиз познал боль потери, при чем по своей же глупости. Таким, как они, привязываться к смертным — блажь и идиотизм, за которые уже каждый из них поплатился. Александр Петрович рос с каждым годом, становясь все отважнее и более проходящим на столицу, даже не смотря на тот огонь, что плескался в его глазах. Ничего, и он скоро погаснет. Он ничем не лучше Миши. И Миша ничем не лучше него. Когда Париж с Наполеоном стояли перед его градскими воротами, Московский отчётливо это понял. Пьер смотрел в его глаза самодовольно, словно уже держал в руках желанную победу, и усмехался, обещая ему самую ужасную участь. Миша с огромным удовольствием и страхом кидал горящую спичку себе под ноги, глядя в глаза Парижа со снисхождением. Как же ему было страшно. Но не гореть он боялся, оставляя после себя и города лишь кучку пепла. Он боялся не очнуться и того, что горел он зря и проклятым французам досталась его земля, которую он взращивал, как любимую дочь и чтил как родную мать. Ему до безумия страшно не проснуться, это правда. Как же ему не бояться, когда у него есть вероятность больше никогда не открыть глаза и не увидеть всего того, что возвёл своими руками. А еще он боялся, что к Александру французы прорвутся. На смертном одре то и можно себе признаться, что не хочет он страданий для Петровского Парадиза, даже если тот отнял все, чем он дорожил. Потому что теперь все, чем Миша дорожил, был Романов, о чем он, все же, себе так и не признался.