тело из снега, а сердце – изо льда.

Ромка в тот день весь вечер просидел у окна, ковыряя толстую корку льда, на стекле образовавшуюся. таких сильных морозов в посёлке последние пять лет не было, поэтому местные будто даже и отвыкнуть от него успели. холод вообще, сука, имел такую особенность – сколько ни живи в нём, а всё равно каждый раз и зубы стучат, и грудак стискивает от боли, и яйца сжимаются. причина, наверное, в том, что в людях всегда сидело тепло, и вот оно то и не давало нормально им всем в этих краях прижиться. острый краешек льдины больно попал под ноготь, но Рома даже не поморщился. потому что в себе с возрастом воспитал умение тепло засовывать так глубоко, чтобы снаружи даже и подумать нельзя было, что оно в нём есть. в целом, это единственный урок, который ему преподали взрослые и за который он действительно благодарен. потому что именно благодаря ему тут получилось выжить. ещё благодаря боксу и наглости, потому что кто успел, тот и съел, но всё же. и, если в детстве он был просто злым и кровожадным мальчишкой, то теперь уже, когда почти совсем взрослый, успокоился немного. больше не лез к младшим классам и не вымогал бабло, которое родители на булочку с кефиром своему дитятко вручили. у Пятифана теперь дела были куда серьёзнее, основательнее и с людьми он связался тоже важными, среди которых чувствовал себя не таким лохом, как остальные. злобный блеск в глазах покрылся тонкой ледяной коркой, улыбка меньше стала на оскал походить, но от неё все также неуютно становилось, да и сам он вытянулся заметно и хоть и остался жилистым, будто лесной зверёк на голодном пайке, стал куда сильнее. парню недавно исполнилось семнадцать, а вот Петрову вот-вот должно было бы восемнадцать стукнуть. он январский же был, если Ромка правильно помнил. а помнил он точно правильно, даже не помнил, а чувствовал. потому что с тех пор прошло пять лет и он вообще почти не думал про это белобрысое четырёхглазое недоразумение, но вот недавно вспомнил. лежал на кровати, ловя очередную порцию вертолётов, пока одноклассники за стенкой на кухне продолжали орать и гоготать о чём-то своём, смотрел на потолок, залитый холодным лунным светом, и одну за другой доставал со дна памяти картинки, как батя однажды фотки и медали афганские. удивительно, что Тоша – даже имя его в голове звучало с какой-то издевательской интонацией и именно в такой форме – и всё, что с ним связано, младший Пятифан прятал также, как отец свои военные трофеи. и оба они очень не любили к этим секретам возвращаться. Тоша – его личная беда. был тогда и, оказывается, таковой и остался. наверное, он бы уже давно смог забить и послать его, если бы придурок не пропал. даже до весны не дотянул. а потом его семья переехала, когда снег сошёл и стало понятно, что в лесу никого не найдут уже. и Рома свыкся, как свыклись все остальные. постарался заби(ы)ть поскорее, выкинуть из головы всю ту хуйню, о которой Антоша так упорно и остервенело трещал перед своим исчезновением. Пятифан плевался и хватал его за грудки, угрожая, что рыло как следует начистит, если тот не прекратит. потому что одно дело – чёрный гараж, а совсем другое – дети в звериных масках, пляшущие в лунном свете на блядской опушке блядского леса. и про Алису свою Петров тогда заебал талдычить. Ромка не верил, никогда не верил ни единому слову белобрысого, даже когда тот смотрел на него снизу-вверх своим фирменным взбешённо-оскорблённым взглядом и не вытирал кровь с лица, а Бяша оттаскивал Пятифана, шепелява и тоже ругаясь через слово. когда придурок пропал, а его портрет дополнил стройную линейку лиц на доске в школе... Рома был почти рад. что-то мерзкое в груди радовалось и ликовало, говорило "вот, допрыгался и наебнулся. верил в свою хуйню, а она тебя и сожрала с потрохами". потом местные начали судачить о том, что может это тот, из Ангарска, каким-то чудом и до них добрался? или Чикатило на новый лад? разговоры не утихали до сих пор, и периодически на кухнях обязательно под пьяный шепот вспоминали пропавших детей и то, насколько ужасными были их смерти, а Пятифан наоборот. чем больше времени проходило, тем сильнее укреплялась в нём вера в то, что с Петровым и остальными действительно что-то такое случилось, чего им никогда не понять. что это никакой не чувак из Ангарска или откуда-нибудь ещё. а теперь он ковырял лёд на окне и смотрел на дома напротив своего, в которых свет уже не горел и все они стояли, залитые синеватым, почти потусторонним призрачным светом. сухой снег так ярко блестел, что казалось будто покосившиеся развалюхи усыпаны драгоценной пылью, как в какой-нибудь сказке, но сердце Ромы беспокойно колотилось и красоты совсем не замечало. потому что с каждым днём напряжение становилось всё сильнее. он чувствовал, что что-то случится. что время наконец пришло, а те пять лет, что остались позади – теперь не имеют никакого значения. у Антона Петрова скоро должен был быть день рождения. – я б тебя поздравил, но ты сдох, – тихо пробубнил парень себе под нос, глядя на пустую улицу. и каждый следующий день становился всё тяжелее и тяжелее. грудь сдавливало всё сильнее, Ромка ни с того ни с сего начинал беспокоиться и волноваться, сердце колотилось как бешеное. он никогда не боялся ничего, но в те дни впервые стал задумываться о том, что может всё-таки и он тоже та ещё сучка, раз вот так дрожит и нюни распускает с нихуя. даже Бяша, сидевший рядом за партой, не вытерпел и спросил "ты чё?", но, получив в ответ лишь колючий взгляд, быстро умолк и больше эту тему не поднимал. Полина тоже, как и раньше, всё также сидела впереди. но после исчезновения Петрова девчонка тоже вся как-то поблёкла и съёжилась. Пятифан летом попытался подмазаться, потому что момент показался удачным, она-то больше всех по исчезнувшему новичку убивалась, да и ему в прикол было себе доказать, что лучше Тохи, но быстро понял, что всё без толку. видимо у них было что-то, чего ему никогда не понять и не почувствовать. и это бесило и злило больше всего. чего такого она нашла в этом Петрове? о чём с ним говорила? разве он, Ромка, не лучше? с ним как минимум безопаснее и надёжнее. теперь ему было семнадцать и он чуть лучше понимал Полину, точнее, думал, что понимал. вспоминал собственные разговоры и игры с Тошей, то, как тот смотрел на всё с каким-то слишком уж чистым и искренним любопытством. для белобрысого была интересна жизнь, вот что Пятифан понял со временем. и, если бы ему дали шанс, то он непременно бы кем-нибудь стал, чего-нибудь достиг, семью бы завёл с такими же четырёхглазыми детишками, а Рома... уже к шестнадцати Рома про себя понял главную истину – ему всё равно. жизнь для него ничего не значит. ни своя, ни чужая. потому что ничего он не добьётся в ней никогда, ничего не сделает, никуда не уедет. и вот бы уже холод стал настолько сильным, чтобы замёрзнуть окончательно и ничего не чувствовать. так, чтобы совсем и наверняка. он никому об этих мыслях не говорил, конечно же. думал про Полину, но плюнул, потому что хрена лысого она его поймёт и поддержит. не в тех отношениях уже. да и не были никогда они "в тех" отношениях, если по честноку говорить. чужой взгляд на коже, цепкий и неприятный, он Ромке мерещился без конца, стоило из здания школы выйти. среди домов полегче было, но парень знал, что стоит только к лесу приблизиться и мерзкое ощущение, что за ним наблюдают, усилится раз в сто. вот поэтому он и стоял на морозе, курил, сжимая между одеревенелых от холода пальцев помятую сигарету, и смотрел на чернеющий метрах в трёхстах от себя лес. там дорожка, которая вела к дому Петрова, а точнее к тому, что от него осталось. – Ромыч, ну ты че? в снеговики типа бля решил записаться? Бяша снова из-за спины появился и загоготал. он сам простыл недавно, поэтому говорил в нос и звучал ещё более придурошно, чем обычно. Рома на слова друга лишь поморщился и затянулся снова. ему жопу на улице морозить, когда на градуснике все минус тридцать пять, никакого удовольствия не было, но и оторваться от леса парень не мог. смотрел, будто заворожённый. боялся, нервничал, курил сигареты одну за другой, а уйти не мог. и что-то подсказывало, что из глубины, оттуда, где даже сейчас было темно, потому что свет сквозь густые еловые лапищи не пробивался, на него смотрели. смотрели и видели. какой-то ебанутый в край вуайерист в посёлке завёлся и пялил на него из кустов, а Пятифан сделать ничего не мог, будто блять приворожили. и он целую неделю сопротивлялся: давал из школы по съёбам ещё засветло, то есть часов в двенадцать, оправдывался перед старшими товарищами, ссылаясь на дубак страшный, и впервые за много лет вечера проводил дома. он не знал почему и как так вышло, но к концу шестого дня своих мучений окончательно убедился и решил, что про Петрова вспомнил не просто так. дед говорил, когда ещё не успевал нажраться до соплей, что смерть всегда почуять можно. особенно, если человеком ты был так себе, гнидой, одним словом, то приход её неожиданностью ни за что не станет. ощутишь, затылком почувствуешь и будешь знать, что скоро совсем уже. вот, видимо и Ромкин час настал. ну, хоть до семнадцати дотянул, а ведь были все шансы откинуться и до. и стоило понять что к чему, как страх тут же отступил. в посёлке он так и так никогда по-настоящему живым себя не ощущал. а может и ему тоже привидятся пляшущие зверята? в воскресенье Ромка решился. проснулся с мыслью, что хватит уже бегать, он готов. позавтракал кое-как, с Бяшей встретился, с батей по телефону переговорил, мать в затылок как-то слишком уж неловко чмокнул, так, что женщина аж забеспокоилась. а в семь, когда за окном стояла непроглядная темень, натянул свой единственный самый толстый свитер с большим горлом, засунул в карманы куртки все сигареты, которые дома по углам валялись, натянул шапку и, снова напрочь забыв про перчатки, вышел из дома. в сторону леса. в сторону дома Антона Петрова. он напоследок прошёлся через весь посёлок, который никогда не любил, о чём довольно быстро пожалел, потому что руки и нос пиздецки замёрзли. Пятифану на это место всегда было категорически похуй, но сейчас казалось, что нужно попрощаться. на подходе к лесу Ромка остановился. помялся в нерешительности, оглядев чёрные деревья. пытался ощутить, смотрел ли на него кто, но как на зло, никаких таких ощущений не было. только промёрзший воздух, в котором даже запахов не осталось. сияющий, будто алмазные горы, снег, и огромная Луна, высоко в небе висящая. всё в точности так, как ему Тоша описывал. – пришёл. наконец-то. ни скрипа снега слышно не было, ни дыхания чужого, ни даже ощущения того, что рядом кто-то живой появился. просто голос, какой-то слишком далёкий и безэмоциональный, будто тоже промёрзший, раздался вдруг из-за елей так чётко и разборчиво, что Пятифан вздрогнул невольно, как баба, а затем назад попятился на пару шагов, не в силах себя сдержать. пацанское сердце ударилось гулко, а затем рухнуло куда-то, он сам не мог понять куда. Рома выронил сигарету из пальцев и широко распахнутыми глазами уставился на фигуру напротив. светлые волосы, раньше чуть желтоватые, сейчас были совсем белыми, а голубые глаза стали слишком яркими, почти светились в темноте, будто две стекляшки, за которыми по лампочке спрятали. и никаких очков. Антон Петров. он вынырнул из-под еловой лапы и двинулся в сторону замершего Пятифана, но, сделав всего пару шагов, остановился. посмотрел себе под ноги, а затем по сторонам. белёсые волосы, спадающие ему на лицо, легко зашевелились в такт каждому движению парня. а Рома смотрел, моргал, чувствуя, как ресницы от мороза предательски слипаются, и изо всех сил старался воздухом, застрявшим в горле, не подавиться. он бы себе никогда не простил крика. позорного и по-бабски высокого, поэтому стоял, плотно стиснув зубы и не издавал ни звука. его дыхание вырывалось струями молочного пара, превращалось в облачка, которые даже не сразу рассеивались, настолько влажными и густыми они были по сравнению с выстуженным вечерним воздухом. а дыхание Антона было прозрачным, если он вообще дышал. парнишка, хоть и вытянулся тоже, но выглядел всё же едва ли на пару лет старше себя прежнего, будто в какой-то момент перестал взрослеть. "застыл. замёрз",– быстро подумал про себя Ромка. он только сейчас заметил белую кожу бывшего одноклассника, которая на человеческую совсем не была похожа, потому что синевой отливала и казалась твёрдой и прочной даже со стороны. – ты призрак типа? – с трудом выдавил из себя Пятифан, едва шевеля губами. Петров мог не услышать, но у Ромы сил двигаться не было, а белобрысый почему-то ближе не подходил, будто не мог за пределы леса шагнуть. – я – январский, – как-то странно и уклончиво, но совершенно спокойно ответил Антон. голос его на этот раз показался парню скрипучим и сухим, будто снег, – и я зайчик. – зайчик, – отозвался Рома. давно он этого слова не произносил и не слышал. с исчезновением Петрова и кличка его тоже пропала, даже вспоминать об этом слове не хотелось, – пиздец. Петров не двигался, лишь смотрел на парня из-под своей светлой отросшей чёлки и едва заметно улыбался. так, как никогда при жизни. и Ромка первым двинулся навстречу, сначала жутко неуклюже двигая ногами, заставляя себя делать каждый новый шаг, и с каждой секундой ощущая, что сил остаётся всё меньше. Тоша ему и об этом рассказывал, когда ещё румяным и живым был, но Пятифан этих рассказов не помнил. и может оно и к лучшему. он протянул вперёд руку, когда до Антона пара шагов осталась, и тот вытянул свою в ответ, выставив перед Ромкой свою раскрытую бледную ладонь, в которую тот указательным пальцем ткнул, будто дикарь какой-то. раз. два. твёрдый. реально здесь. но холодный что пиздец. – ты че, – задыхаясь спросил Рома, своими карими глазами встречаясь с ледышками Тоши, – реально с этими своими зверятами в лес ушёл? они тебя забрали? – Сеня, Вова, Сёма. сова, волчок и медвежонок. Тоша и Алиса. зайчик и лисичка, – проскрежетал голос. парень сначала не понял о ком идёт речь, но затем дошло. Семён, Вован... Тошка, – они не мои. они наши. – наши? – ты родился в декабре. ты как я, мы больше всех годимся. потому что и так уже зимние, – Антон улыбнулся, обнажив молочно-белые зубы, идеально ровные и небольшие, а Ромка нахмурился. пальцы от холода болеть начали и он их спрятал в кармане куртки, хотя тепла всё равно не ощутил. его будто всего заморозили, – ты меня поздравить хотел. спасибо, Ромка. от собственного имени на чужих побелевших губах стало как-то не по себе, но Петров так к нему обращался, будто и не было этих пяти лет. и будто его тело по всей тайге не искали. – тебя тоже с прошедшим. расти большой, – Антон тихо хихикнул, а Пятифана затошнило. – ты типа... за мной пришёл? Петров посмотрел на него долго-долго, а затем кивнул, снова свои светлые волосы рассыпав. парень только сейчас понял, что тот раздетый почти. ни шапки, ни... ботинок. Антон стоял на снегу босиком, изредка посиневшими пальцами снег подминая. ужас заёрзал в сердце. то самое чувство, которое гораздо глубже страха, потому что боишься всегда за то, что что-то случится, а ужас... он идёт из самой глубины и он никак не связан был с опасностью или вообще с самим Ромкой. ужас струился из Тоши и постепенно пропитывал им Пятифана. – но я тебя позвать с собой хочу, а не силой уводить, – как-то слишком дружелюбно проговорил белобрысый, – ты же чувствуешь тоже, что здесь лишний. ты меня поздравил. я услышал. я тебя пригласил, ты пришёл. – это мы связаны с тобой что ли? – как декабрь и январь, Ромка. я – первый, а ты за мной. пойдём. вместе со мной. туда, где чисто всегда, где совсем никогда не бывает луж, где не холодно и не больно. ты будешь будто лезвие ножа. ты всегда им был, только сердце мешало, потому что у стали сердца нет. ты ж любишь ножи, а, Ромка? Антон снова протянул к нему руки, на этот раз обе, и даже шаг вперёд сделал, и тут раздался шорох среди еловых иголок и треск древесной коры. зубы парня скрипнули, и он шагнул назад, но рук не убрал, всё ещё продолжая к Роме тянуться, будто в жесте отчаянной надежды. это он на него все эти дни смотрел, он его звал. я тебя пригласил, ты пришёл. – ты уже тогда такой был, когда свою бабочку из кармана доставал по поводу и без. так любил, что не расставался с ней, – проскрипел бывший Петров, голову чуть набок склонив. без очков его лицо выглядело по-другому как-то, а может дело в том, что подрос и похудел будто. но всё равно на мелкого пацана был похож гораздо сильнее, чем любой уже восемнадцатилетний парень должен. Рома смолчал, что тот самый нож у него до сих пор под подушкой хранился, но Антон будто и это знал, а потому улыбнулся снова. Пятифан нахмурился и ощутил, как губы его задрожали, когда шёл сюда, то уже знал, что обратно не вернётся никогда, но всё равно было жутко. когда оказалось, что это Тоша. что он и остальные действительно сгинули в лесу и стали... чем-то блять они стали. и он тоже станет? а ему можно разве? – ты – сигареты и ножи. кровь по подбородку из разбитой губы. ты – зимний мальчик, Ромка. зачем тебе это сердце? с ним тяжело ведь, оно тебе тут мешает только. ты же сам уже решил всё. твоя жизнь... такая ненужная, скомкай и выкинь, как упаковку от "инвайта". он станет лезвием ножа. вдруг совсем рядом послышалось тихое хихиканье. Ромка вздрогнул снова и посмотрел за плечо Петрова. там стояла девчушка с такими же белёсыми волосами, собранными в растрёпанные косички, большими сверкающими глазами и белыми губами. тоже босая, с накинутой поверх чего-то, напоминающего ночнушку, дублёнкой. девочка качнулась в их сторону и что-то звонко брякнуло. Рома заметил пару коньков, висящих у неё на плече на связанных вместе шнурках. – это... – Оля! девочка проскрежетала своё имя голосом очень похожим на голос Антона и прыснула со смеху, а затем, заложив руки за спину, прошлась по снегу, застывая рядом с братом. – сестра моя, – спокойно и холодно подтвердил Антон, взгляда от Ромы не отводя. – они ж переехали... – мама говорила, что правильно Тоша пропал, что он больной был, тогда папа стал её бить, а я всё плакала и плакала... а потом наступила зима и Тоша за мной пришёл! – говорил же, что не брошу, – будто довольный собой, проговорил Петров, оглаживая бледной рукой затылок девочки, – я и тебя не брошу, Ром. иди с нами. Антон снова руку протянул. и Пятифан пошёл к нему, будто в бреду. ноги двигались сами по себе, вязли в скрипучем снегу, но всё равно продолжали идти. руки он Петрову не подал, лишь подошёл близко, так, чтобы оказаться за чертой, которую белобрысый переступить не мог. – сыграем давай. в камень ножницы бумага. как тогда. Ромка говорил уверенно и решительно, чеканил слова так, будто давно их заготовил. его горячее дыхание облачками уносилось ввысь, растворяясь на фоне чернеющего неба. глаза Тоши блеснули тут же особенно ярко, а на белых губах заиграла ухмылка. – на твоё сердце? Пятифан кивнул, хмурясь. в тот раз он этого белобрысого олуха будто насквозь видел, поэтому его обыграть ничего не стоило. ребята вытянули руки. Оля взволнованно переступила с ноги на ногу и наклонила белокурую голову, жадно взглядом впиваясь в такие разные ладони брата и Ромки. у одного – белоснежно-белая, отливающая синевой слегка, будто из снега слепленная, а у второго – покрасневшая от мороза, покрытая цыпками и маленькими ссадинами. парень сделал глубокий вдох, от которого горло и лёгкие обожгло, а затем скрутило от боли. раз. два. три. первые ножницы. раз. два. три. камень у Ромки и бумага у Антона. Оля снова хихикнула. раз. два. три. ножницы у Ромки и бумага у Антона. – нуу, – обиженно потянула девочка. Ромка поднял глаза. и за блеском и светом голубых глаз увидел того самого Тошу, которого тогда обыграл как слепого котёнка. "лох ты просто наивный, вот и всё, Петров", – собственный голос эхом прозвучал в голове. он его до сих пор насквозь видел. белобрысый всё равно открытый был, будто книжка. и Ромка точно знал, что он сейчас ножницы выкинет. раз. два. три. парень задерживает дыхание. ты – сигареты и ножи. кровь по подбородку из разбитой губы. ты – зимний мальчик, Ромка. он его пять лет ждал. Антон выбросил ножницы, а Рома бумагу. Оля радостно хлопнула в ладоши, а парень обречённо смотрел на собственную ладонь. вот он и сделал свой выбор. Петров вдруг издал звук, похожий на радостный и облегчённый вздох. – жизнь ненужная... – как упаковка "инвайта"! Ромка не успел опомниться, как тонкие и белые, но такие сильные пальцы Антона впились в его грудь, проникая сквозь слои одежды, кожи и мяса. он ощутил, как кровь струится у него по животу, и скривился от боли, лицо его перекосило, а из горла вырвался сдавленный крик. – сердце тебе не нужно, Ромка, – почти ласково проговорил Антон ему на ухо, глубже вонзая пальцы, – ещё немножко и станет легче. зато ты со мной теперь будешь. наконец-то.