О звездах

      Рано или поздно все звёзды гаснут – это неизбежно. Иногда, это происходит медленно и естественно, когда приходит срок, иногда, и это куда хуже, они гаснут на самом пике, а иногда – и это еще страшнее – не успевая даже достигнуть своего полного потенциала, и это то, что он, Шота, хотел бы видеть меньше всего. Судьба, впрочем, никогда особо не считалась с его желаниями, раз за разом заставляя его смотреть, смотреть, и смотреть.       Впервые это случилось тогда, когда он сам был немногим старше своих нынешних студентов.       Когда Широкумо завалило обломками, он всё еще надеялся: пока Шота сражался со злодеем – громкий, поддерживающий голос друга ясно и отчетливо звучал у него в ушах, и только когда враг был повержен, пыль осела, а вокруг начали собираться люди, он наконец-то осознал, что всё, что он слышал, было не более, чем трюком его сознания – отчаянной попыткой психики защитить себя от неизбежной правды: Оборо погиб мгновенно.       Было что-то до жути обыденное в его смерти, которую решили сущие сантиметры – упади обломки немного дальше, под другим углом или придись их вес иначе, и Оборо мог бы выжить. Горький жизненный урок, который, когда Шота был еще подростком, научил его тому, какой может быть цена небрежности или случая в их профессии.       И даже если он отказывался признавать это перед Хизаши или Каямой, он всегда знал, что потеря Оборо что-то сломала в нем, заставляя почти одержимо работать над собой, отбросив на второй план личную жизнь, увлечения и связи с большинством людей, выбирая вместо яркой и броской карьеры под софитами нелегкую долю подпольного героя в самых темных и неприветливых уголках города: Шота сознательно шел туда, где люди больше всего нуждались в помощи, не рассчитывая на признание – ему не нужна была благодарность, ему нужен был результат.       Немури и Хизаши, разумеется, всё равно всё понимали и упрямо цеплялись за него и тянули к свету. Каяма в конце концов едва ли не обманом заставила его согласиться принять должность учителя в ЮЭЙ – место, которые собирало под своей крышей талантливые искры, чтобы раздуть из них будущее пламя.       Это казалось смешным поначалу – он и представить не мог себя в роли учителя. Вопреки тому, что большинство людей считали его слишком черствым или саркастичным для работы не то что с детьми, но с людьми в целом, Шота в действительности обладал ровно противоположной проблемой: дело было вовсе не в том, что он не умел заботиться – он всегда заботился слишком сильно.       Именно это и заставляло его выстраивать стены между собой и другими. Брать на себя ответственность за чужую жизнь, не будучи к этому готовым, всегда казалось ему одним из самых страшных преступлений – и не важно, будь то жизнь крошечного котенка или маленького человека.       Однако прошло пугающе мало времени, прежде чем ему пришлось признать, что он чувствует себя на своём месте. Так же как и в своей героической карьере, Шота с самого начала взял себе самую неприглядную роль – не поощрять всех и каждого, но тщательно отбирать тех, кто по его мнению не готов, ради их собственного же блага. Одной смерти подростка с широкой улыбкой и облачными волосами с него было достаточно: на этот раз Шота брал на себя ответственность и собирался в этом преуспеть.       И на какое-то время ему даже удается убедить себя, что он действительно готов – пока не появляются они. Яркие, горящие, расцветающие прямо на его глазах несмотря на все препятствия – и те, кому еще на школьной скамье приходится сталкиваться с тем, к чему бывают готовы не все выпустившиеся профессионалы. В течении целого проклятого года Шота сражается за них, без сожалений калеча себя, потому что он должен – обязан – довести их до выпуска, и уж лучше он сломается сам, чем позволит кому-то сделать это со своими детьми.       А потом всё рассыпается к черту прямо на его глазах в одной ослепительной вспышке сверхновой.       …Иногда звезды гаснут. И Шота может только смотреть, как, сразу же за первой вспышкой, звёзды – его звёзды – начинают гаснуть одна за другой.