Крылья

Шэдоу ангел. Его крылья вырваны с корнем, раскалённым обглоданы рубцы. Шэдоу ангел, но его тело — черна скверны, залитая карминовым — реками мертворождённой крови — собственной и чужой. Он ещё ребёнок. Совершенный проект — искусственного вместилище для лишённой пороков, хрустального шара ангельской души. Тело белоснежно, не тронуто, ещё не искровавлено людской алчностью, не залито солённо-алым. Шэдоу ещё не осознает — не способен — что он и где — рождённое в верхнем мире, лишённое понятий созидания и разрушения совершенное сущее. И не запятнанной невинностью отзывается на подставленные ласки, принимает внимание, пока не обжигается в первый, роковой раз. Его пытаются коснуться везде. Очернить жемчужный образ, разорвать на куски и вырвать хоть немного ангельски совершенного естества. Его пушистые пёрышки крыльев сдирают с корнём, кости — мягкие, тонкие — ломают и кожу рвут полотном. Шэдоу плачет. Не понимающий боли, не видевший зла маленький ангел. И умирает на кушетке, среди спиртовых препаратов, с синяками лиловыми, осеянными следами крови, вмятинами жадных хваток. Умирает, но ещё дышит. Смотрит отяжелевшими кровью зрачками на выдранные с рук — теперь чёрных, не чистых — когти и не зажившие шрамы, даже укусы. И Шэдоу кричит — но вой ангельский топит одинокая тьма. О Шэдоу забывают. И он покидает их. На теле вырублены изгибы розово-киноварных вмятин, заблудшие на фоне карих деревьев, стылой земли. Ветер режет хлипкие черты, уродливо-кривую рану на щеке — от губ, выше Но больнее всего спине. Отмершие раны ноют, гниют и чернеют. Ангел обращается грязно-омерзительным куском плоти. И забывается под деревом, в пропахшей водами, червями листве. В кислотно-мокрых обёртках ноября. Ангел умирает — жалко и без сияния жемчужного великолепия, ненужно. — Ты в порядке? Что ты тут делаешь? Шэдоу открывает глаза — вязко-серое небо, облитое тучами, на фоне которого так неестественно прекрасно вырывается забытый бирюзовый кусок. Словно нелепо оторванный и спущенный на землю, прямо как он. У неба глаза, как весенний малахит листвы, которой ангел ещё не видел, и нос дёргается от прохлады забавно. У неба иглы как у него и улыбка — что прежде ангел не видел — топлённая, как солнечный. И небо возносит над ним зонт — безболезненно алый, по которому скачут капли, отбивая незатейливый звон. А после тянет руку, но не касается. — Меня зовут Соник, а тебя? Шэдоу выглядит так неправильно-осквернённо на его фоне — как пыльное дождливое, сокрывавшее чужую красоту. Не достойный, чтобы вновь прикоснуться к вершине за облаками. Шэдоу боится обжечься, болью рассыпаться на растерзанные кусочки того, что осталось. Снова. Но Соник не ждёт — хватает его, давая ветру унести зонтик далеко-высоко, вытянуть воздух из лёгких. Соник горячий — как растопленная нежь и ощущать, трогать его не больно, так ласково, так истинно правильно. Соник принимает его. Даже через годы — объятием цепким, прикосновением кожа к коже — интимно — и губами по каждой оставленной когда-то ране. По зазубренным рубцам, между лопаток и бережно-заботливо, почти не тронуто, по следам того, что осталось от крыльев прежде великолепных. Языком по контуру уже далеко не чувствительных ран. Но всё также горько отзывающихся фантомной резью. Шэдоу полностью чёрный, вымазанный всем проклятием мира и только кончик хвоста бел, как напоминаем о сущности и содрогающем душу. Соник никогда не касается этого места, сколько бы не трогал Шэдоу и где. Как бы не был непозволительно близок. Эти раны никогда не вычистить и не высечь, но ангел больше не пытается умереть. Он уже сгнил однажды среди мокрого ветра, шороха голых деревьев, но снова вернулся туда, откуда пришёл. В бескрайнюю высь — небесную, ясную, синюю. К куску далёких вершин, что любил его и позволил снова ощутить свободу высоты. Что стал его новыми крыльями.