Кошмар бесконечный

На счету Коринфианина сотни жертв. Тех, для кого он стал самым страшным кошмаром, кошмаром наяву, кошмаром после встречи с которым не живут. Доверчивый смертный Карл с горячим телом и красивыми глазами как раз во вкусе Коринфианина, но сразу несколько причин не делать этого прямо сейчас накладываются друг на друга, поэтому кошмар довольствуется малым: живым горячим телом этого глупого смертного, его жаром внутри, его максимальной близостью, его стонами, его ногами на своей пояснице. Целует, словно пытается выпить жизнь из хилой человеческой оболочки. Вонзается в него, как вонзил бы острый кинжал в его глазницы. Глупый смертный только рад такой форме насилия, потому что даже не представляет, каких усилий Коринфианину стоит сдерживаться, чтобы ненароком не сломать в своих руках хрупкое человеческое тело, не укусить по-животному до крови за гортань, не вдавить пальцы в глазницы человека при оргазме... Глупый-глупый смертный, изнеженный житель своего века с напрочь отбитым чувством опасности не спешит его отпускать. Раньше люди были куда сообразительней, куда более подозрительны, не то чтобы это могло их спасти от обитателя мира снов, но всё же... не то что сейчас. - Точно не хочешь... ещё разок? Только уже без тёмных очков? - спрашивает этот самоубийца и тянется, чтобы снять очки, обнажить нечеловеческую природу кошмара. "Хочу вырвать твои глаза. Крюком для свинины. Медленно." - про себя думает Коринфианин. Какая жалость, что нынешние обстоятельства на стороне человека; время пожимает. Нельзя позволить себе спугнуть девчонку, пусть Карл передаст ей сообщение, а вот после... После они наконец-то полноценно порезвятся. Но сейчас ему действительно пора. Пользуясь заминкой, наглый человечишка его целует. Коринфианин отталкивает его и сам вдруг оказывается без опоры под ногами, в кромешной темноте, лишённой света, образов, запахов и звуков. Не понимая, что происходит, Коринфианин падает в этой пустой непроглядной тьме то ли долгие минуты, то ли гораздо-гораздо дольше и уже нежданно для себя приземляется на ещё хранящую запах секса кровать, в которую он втрахивал смертного. Карл стоит на месте. В глазах мужчины клубится непроглядная тьма. За окном вспыхивает ослепительно ярках молния, при том, что сегодня был и должен быть ясный погожий день. Свет молнии настолько яркий, что бьёт по восприятию кошмара даже под тёмными очками. На мгновение Коринфианин закрывает пустые глаза, а когда открывает, возле постели вместо беспомощного смертного возвышается Повелитель Царства Кошмаров собственной персоной во всём своём величии. - Разве я позволил тебе уходить? - холодно спрашивает Морфей. Вечный неподвижен, но Коринфианин не пытается бежать; он уже попался и даже не заметил, в какой момент мир грёз смешался с явью. - Господин... Пожалуйста... - Молчать. - приказывает бог. - Разве я разрешал тебе открывать свой предательский рот? Коринфианин повинуется; теперь, когда беглый отступник попался, ему больше ничего не остаётся, кроме повиновения. Ослепительная вспышка за окном повторяется, вынуждая зажмуриться. После неё меняется всё вокруг. У Коринфианина больше нет сомнений: он определённо в мире снов. Лежит без одежды на холодном и твёрдом жертвенном алтаре в саду жутких черных растений. Шипастые лозы обвивают его запястья, удерживая руки прижатыми к камню над головой; шипы глубоко и больно вонзаются в кожу, множество мелких ранок кровоточат. Лозы обвивают его щиколотки, фиксируя ноги раздвинутыми в крайне неудобной позе навесу. Вокруг темнеет сад, меж лоз крючковатых невысоких деревьев и зловеще шевелящихся в безветрии кустарников клубится непроглядно тёмный туман; далёкие точки блеклых звёзд высоко-высоко на картине иссиня-чёрного ночного неба почти не дают света. Белая кожа Морфея будто светится изнутри, оставаясь единственным, что не поглотила голодная до любых других красок окружающая чернота тревожных образов. Бог приближается вплотную к своему творению, забираясь коленями на алтарь; Морфей снимает с Коринфианина очки и вонзается в него, как совсем недавно сам Коринфианин вонзался в смертного Карла: резко, глубоко и по-зверинному беспощадно. Лозы удерживают вырывающуюся оболочку кошмара. Несмотря на приказ молчать, Коринфианин снова начинает умолять о снисхождении, не затыкаяясь на на миг, и не получает ни капли, как не получила ни одна из сотен его жертв.