Тебя рисовал Боттичелли

Они познакомились совсем случайно, но всё случайное — просто судьба, уставшая ждать. Банально, думает Вэй Ин, в духе слезливых романов, встречаются в музее. — Тебе нравится? — Усянь видит, как к нему медленно оборачиваются. В музее холодное освещение, которое так подходит отстранённому выражению лица незнакомца. Дыхание спирает, потому что Вэй Ин не дурак, он знает, что каменные статуи не должны двигаться. Они должны быть под стеклянными куполами, чтобы ими любовались, но не трогали. А этот смотрит. Удивлённо и янтарно. — Мгм, — говорит скульптура тихо. — Нравится. — Мне тоже! — Усянь почти подпрыгивает от непонятно откуда взявшегося восторга. Он подходит ближе, чуть щурится и заговорческим шёпотом продолжает. — Ты знал, что Клевета изначально была написана для Антонио Сеньягвиди? — Нет, — незнакомец говорит мягче, улыбаясь глазами. Вэй Ин думает, что тот лжёт, но ему безумно это нравится. Даже больше, чем вся выставка. — Я знаю, — Усянь разглядывает экран собственного телефона. Там Ванцзи. До безумия красивый в стилизованном под традиционное ханьфу костюме. Ткань белая, как новенькая штукатурка, и Вэй Усянь поджимает губы от желания разрисовать его маркером. В каждом живёт художник. Но Лань Чжань чаще говорит, что Усянь вандал. — Тебя как будто рисовал Боттичелли! Он шумный, а Ванцзи лишь фыркает, переворачивая страницу учебника или ещë чего-то невероятно скучного. У него иначе не бывает. Яркое и весëлое в его жизни только Вэй Ин. Остальное не считается. Оно оскверняет. Они познакомились совсем случайно — в музее. Лань Чжань думает, что это судьба. — Тебе нравится? — стоит ли говорить, что это было неожиданно? Ванцзи любит посещать этот музей за его тишину и уединённость. Он оборачивается и замирает, как любимые статуи. Перед ним сбежавший с полотна юноша, улыбающийся и затмевающий этим знаменитый «Портрет госпожи Лизы дель Джокондо». — Мгм, — выдавливает он из себя. — Нравится. Мальчик с картины улыбается шире и щебечет что-то про то, что «Клевета» написана для друга. Ванцзи, конечно, это знает, но так хочется порадовать… — А я тоже тебя нарисую! — Усянь вдруг падает на пол, сразу в позу лотоса. Он едва не утыкается носом в пол, пока тянется к лежащему на низком столике карандашу. — Нарисую, стану известным, буду на выставках эту картину показывать. А все будут смотреть и говорить: «это же с того знаменитого фотоснимка»! Как тебе идея? Лань Ванцзи поднимает глаза, тут же становящиеся золотыми от падающих в них закатных лучей, тяжело вздыхает и тихо произносит: — Нелепо. Вэй Ин смеëтся. Он закидывает голову и выглядит как счастье. — Тебе на этой картине будет семнадцать, у тебя на ней будет идеальная кожа… — он говорит что-то ещë, выводя автоматическим карандашом линии на простом тетрадном листе. Ванцзи им восхищается. — Я передам все твои привычки, так и знай! Они посмотрят и поймут, что ты просыпаешься в пять утра, я обещаю! Лань Ванцзи ловит себя на том, что улыбается и совсем не может прекратить. Вэй Усянь через пару мгновений поворачивает свою тетрадь к нему. Там набросок, больше напоминающий ангела, чем Ванцзи. — Не похоже, — говорит он. Слишком красиво, хочется сказать. — Конечно не похоже, — Усянь фыркает, как кролик, и смотрит на свою работу. — Это пока только блеклая тень тебя. Ванцзи вдруг думает, что в глазах Вэй Ина он подобен какому-то нефриту. Хочется улыбаться шире, но он только говорит: — Нелепость. И закусывает губу, когда Усянь смеëтся. — Эй, Лань Чжань, — через секунду говорит он, потому что, очевидно, не умеет молчать дольше. — Я передумал. Усянь поднимает глаза со смешинками в них. Вот с кого нужно картины рисовать, проносится в голове. — Твой разум подобен белому одуванчику, — Ванцзи терпеливо прикрывает глаза и закрывает книгу, оставляя закладку, что когда-то подарил Усянь. Там кролики и Лань Ванцзи так безумно в него влюблён. — Я знаю, — Вэй Ин откладывает свою тетрадь, подбираясь к другу ближе. — Ты такой красивый, Лань Чжань, я понял, что не хочу делиться. — Нелепость, — повторяет он снова, а на щёку ложится рука Усяня, поглаживая. Хочется сделать глубокий вдох, потому что лёгкие, кажется, заполняются пресловутым пухом одуванчиков. — Вэй Ин гораздо красивее. Они улыбаются. Вэй Ин шире и счастливее, потому что он всегда был гораздо эмоциональнее и ярче, а ещё потому что имеет стимул в виде аккуратно уложенных на его талию ладоней. — Ты был прав, — шепчет Усянь. — Я вандал, ведь экспонаты руками нельзя трогать. — Тогда я тоже, — в тон ему отвечает Ванцзи. — Ведь экспонаты и целовать запрещается. Лань Ванцзи чувствует себя безумно счастливым, когда мальчик с картины нежно смеётся ему в губы, раз за разом вовлекая в поцелуй.