опустошение

болит больно болит я – выеденная яичная скорлупа, брошенная в мусорное ведро. я – эхо в пустом доме. я – труп животного со вспоротым брюхом, в которое забрались чтобы согреться. я – последний день лета. я – ощущение конца. свернутое в комок трепыхающееся на солнце нечто, визгом, переходящим в скулёж – я – будто избитое полуживое – несу свою безжизненно висящую руку и любовь к нему, как собака у маяковского; корчусь у стены, обрубленный, обглоданный, истощенный; мажу губами по его шее – последнее желание умирающего – одновременно борясь с чёрной мухой навязчивости, удерживая себя от того, чтобы впиться в него клыками, вырвать натужно бьющуюся сонную, и, с удовольствием причмокивая, сплюнуть кровью и слюной на асфальт. и эти его капельки пота над верхней губой. эти его растрепанные молочно-белые волосы. эти его родинки по всему лицу. эта его влажная от жары кожа. это его истеричное, с надрывом, бормотание. я шепчу ему, тихо-тихо, угрожающе ласково, убеждаю, на грани с насильственным: - прокляни меня напоследок. а он срывается, криком, всхлипом, даже не просьбой – мольбой: - не смей. ты, блять, только попробуй. у сатору – слезы на щеках и покрасневший кончик носа. сатору – красиво. это того стоило. рассматриваю, пытаясь запомнить все части, его лицо – от лба до подбородка – каждый шрам и каждое пятнышко – в последний раз. мне кажется, что он – всего лишь галлюцинация, созданная лихорадящим от простуды мозгом — стоит прикрыть глаза — и он испарится, вместе с едкостью своих улыбок, с глупостью шуток, с пассивно-агрессивностью, с бледностью щёк, с кровавой краснотой кончиков пальцев, с чернотой линз очков, с шуршащими обертками от леденцов в карманах брюк. мне кажется, что он – под моей кожей, под плеврой и в бронхах – распустился радостно-трепещущим, подрагивающим нежностью, разнесся сепсисом по венам, стал причиной смерти, хотя пока еще не физической, но эмоциональной точно. мне хочется вырвать собственное сердце и отдать ему, в коробочке с бантиком – окровавлено-теплое, трепыхающееся в последних конвульсиях, нежное, моё. я буквально ощущаю свою жизнь, покоящуюся у него меж ладоней, которые он может без труда сомкнуть мертвой хваткой, перекрыв мне кислород, переломав все мои кости и хрящики. я думаю, что мне все-таки суждено умереть от его руки – нервно-нервозно подергивающейся, не без труда держащей за шею, но, все-таки, крепко, все-таки стоически. и я – как самоубийца, стоящий на краю моста с одной единственной мыслью в голове: «лишь бы не передумать» – разбегаюсь для последнего прыжка выше головы, ощущаю фантомную пустоту под ногами, ощущаю приближение чего-то радостного, приносящего облегчение, как вырванный кариозно-пульпитный зуб, как снятая после долгого дня тесная обувь, как кровь из носа при зашкаливающем давлении. и он смотрит на меня сверху вниз, осуждающе-нежно, а я погружаюсь в сон, обсидианово-черный, с привкусом крови, пепла и копоти, растворяясь без осадка. и я начинаю понимать, почему бог умер.