У подножия трона демон сидит...

- Надень маску. Цзюнь У, Император Небес, удивлённо склонил голову к сидящему у его ног демону. Отродье тьмы было прекрасно. Переливающиеся от серого к алому глаза, язвительно-мягкая-нежная-жестокая улыбка, седина, пылью припорошившая темные волосы. Так нелепо и прекрасно эта печать прожитого смотрится в навечно неизменной юношеской внешности. Одежды, разодранно-распахнутые на груди и сладкий запах смрада и болезненной смерти. Ожог, выглядывающий ярким тавром. Хочется заменить его на что-то своё, и однажды призрак сам попросит об этом. Выклеймить, выжечь на душе, на самой сути то, что не стереть и не исправить ни силой, ни новой жизнью. Демон был красив. Красив, желанен и совершенно невыносим. И он знал об этом. И позволял себе играться, не боясь и не уважая чужой силы. Наглый, смелый, неуправляемый. Эту бы жалкую душонку взять в руки да стереть в труху. (Сбить в тугой комок, проглотить и навеки запереть внутри себя. Чтобы больше никто не смог коснуться). Но Император только шепчет заклинания, чтобы никто не потревожил их в тронном зале, и прямо в парадном ханьфу и головном уборе надевает на лицо маску Безликого. Демон мурлычет, тягуче поднимается, цепляясь за его ноги, целует разбитые стороны маски, что-то бормочет и выглядет до умопомрачения пьяным. Шалый взгляд плывёт и обретает цвет прорезаемого рассветными лучами тумана. Красиво. Бледная рука с дрожащими от долгого голода пальцами цепляется за заколки и вырывает их маленькими прядками и кусочками кожи. Волосы рассыпаются по плечам - собственным и чужим, обволакивают их густым темным шелком, больше похожим на паучью сеть. Цзюнь У не вздрагивает. Разве это боль? Даже не помеха, всё заживёт быстро, а его нелепое развлечение так нетерпеливо. Будто стараясь насытиться вдоволь, спешно и жалко, подобно голодному животному, глотающему падаль вместе с костями и грязью. Маску приподнимают совсем чуть-чуть, чтобы показались губы, и тут же впиваются в них, разгрызая кожу и всасывая кровь. Руки вцепляются в плечи, давя на волосы, и лицо невольно приподнимается вверх, давая доступ к подбородку и кусочку оголившейся шеи. Демон низко воет-стонет, жмясь ближе и бесстыдно потираясь телом. Цзюнь У помогает ему забраться к себе на колени, гладит напряжённо выгнувшуюся спину и бережно ласкает спутанные пушистые пряди. Грязные, всё ещё слипшиеся от горячей крови, быстро остывающей на когтях мертвецов. Лёгкий, нежный, страстный. Его бы на белые простыни, да в шелка, но он сам выбирает смерть и кровь, тянется к ним слепым котёнком, стонет и прижимается так, будто и не желал ничего более. Цзюнь У думает, что он мог бы вознестись богом. Быть верным подданным, он бы не тратил дарованное бессмертие по чём зря, как отребье, населяющее Небеса, а действительно помогал бы людям, дарил им надежду. О, он был бы богатым богом, о нем писали бы песни, строили храмы и сжигали благовония, вознося молитвы. Но он мёртв и погиб настолько страшной, одинокой смертью, что душа его во веки вечные не найдёт покоя. Он умер в нищете, голоде, холоде, и этот отпечаток отныне не оставит его. И тем не менее... Тем не менее он осмелился пасть. Набраться сил, вырвать себе то подобие жизни, что доступно им. И стелиться подобно течной кошке перед тем, чьё имя даже мысленно произнести побоятся. Безликий распахивает его халат и сжимает в пальцах бедро, так близко к центру вожделения. Так легко сломать выпирающую кость и испить с тонких губ крики боли. Ничто не заставит его сделать это. Вся жестокость, вся ненависть и холод - для мира, не для него. Кровавые укусы, уродующие возвышенное лицо, наконец превращаются в поцелуи. Бережные, заботливые, до остановки сердцебиения (у них его нет) ласковые. Такие, что нужно дарить возлюбленному, а не монстру, усадившего другое чудовище у своих ног. Вэй Ин открывает ставшие серыми глаза, бросает бесценную маску на пол, щурится по-лисьи. Он редко улыбается теперь, но глаза всё ещё таят то веселие жизни, что раньше жгло в них пожар. - Ты никогда не был праведником, - шепчет в раз сломанным голосом, румянец на его лице так неуместен и желанен. - Нет, - улыбается Цзюнь У и насаживает его на свой член. Тело демона невозможно повредить, пока цел его прах, и всё же Вэй Ин выгибается от боли как в первый раз, смеётся безумно, царапается и шепчет слова любви. Не Безликому и ни кому-то другому, он не успел полюбить и уже не сможет. Но в его жизни могла быть любовь, в жизни человека и бога. И эта мертвая, всё ещё скулящая в агонии любовь вырывается сейчас словами, слезами, беспорядочными поцелуями и алыми отпечатками на сверкающих одеждах. Безликому нравится это зрелище. Цзюнь У хотел бы, чтобы эти слова были для него. Вэй Ин хотел бы умереть. Никто из них не получает, что хочет. Вэй Ин закрывает глаза и видит мёртвых. Безликий закрывает глаза и мечтает уснуть. Каждый из них уже отыграл свою роль, был отпет, похоронен и проклят, и всё же они ещё не живы, но существуют. Дышут бесполезным воздухом, цепляются ненужными телами за чужие, такие же ненужные. Безликий так, ради интереса, вливает в демона божественную энергию и с затаённым восторгом-ужасом чувствует, как эта энергия ухает в бездну, жадную, голодно сосущую, никогда не наполнившуюся. Вэй Ин чувствует только тепло, наполняющее его мёртвые кости. От этого его срывает в пик удовольствия и смех. Какие кости, от него же ничего не осталось?! Безликий заканчивает глубоко в нём, сжимая впалые бедра и уткнувшись в испачканные волосы. - Если бы ты смог полюбить, то кто это был? - спрашивает демон, кутаясь в другое ханьфу. Погрустневший, помертвевший, вновь стремительно теряющий последние искорки жизни и разума. Безликий снимает своё, тяжёлое верхнее и кутает его как ребёнка. Подхватывает на руки и несёт в купальню, где будет мыть подобно слуге и кормить с рук. На вопрос демона он не отвечает. Зачем размышлять о невозможном?