Не ври мне! Не смей. Мне. Врать.

Эти отношения давно вышли за рамки дружеских, став чем-то вроде больной привязанности. Нет, это нельзя назвать любовью. Любовь — это ведь бабочки в животе и невероятное, всепоглощающее счастье. А то, что у него есть сейчас… да как можно назвать это чувство любовью, если оно причиняет такую невыносимую боль? Неправильная, болезненная привязанность, когда готов убить кого угодно, умереть хоть тысячу раз, кровь по капле сцедить, лишь бы он выжил? Да только вот смерти, гоняющейся по пятам, его кровь не нужна. Впрочем, ПОРОКу кровь не имунного тоже не пригодится. И кто он после этого?       Ньют сильнее прикусывает губу, так, что капельки крови начинают стекать вниз по шее к потемневшим от грязи, пота и крови ключицам. Черт, почему этот мир настолько жесток и беспощаден?

Не ври мне! Не смей. Врать. Мне.

      Когда именно началось зарождаться то самое чувство, Ньют не смог бы определить даже будучи с приставленным пистолетом у виска. Возможно, это случилось, когда Новичок кинулся в Лабиринт? Или когда подал надежду жителям Глэйда, убив гривера? А может быть, это началось еще раньше, когда он только приехал на лифте и, не понимая ничего, оглядывал толпу глэйдеров удивленным и полуосознанным взглядом? Нет, ответ на этот вопрос Ньют не сможет дать даже самому себе. Да и какая разница, когда именно это началось? Сейчас он имеет то, что имеет — осознание, что при любом раскладе, он пожертвует всем ради Томми. Ради его Томми, ставшего центром его вселенной, заменившим в ней и солнце, и звезды. Возможно, Ньюту очень хочется верить в это, Томас тоже чувствует к нему нечто подобное. Он ведь не оттолкнул его тогда…

Никогда не ври мне, слышишь, никогда.

      Ньют, стараясь быть как можно тише, наблюдает, как Томас сидит на скале, вытянув ноги и глядя на ночное небо. ПОРОК забрал с собой почти всех, в том числе и Минхо, попутно унеся жизни многих сопротивляющихся. Осознание этого причиняет невероятную боль, выворачивая наизнанку и без того искалеченную душу. Искать спасение столько времени ради того, чтобы так быстро потерять все.       Ньют рвано выдыхает, видя, что спина Томми странно дрожит, будто бы от холода. Он подходит ближе — его шаги уже должны быть слышны, но Томми даже не делает попытку обернуться, и вдруг произносит тихим, отрывистым шепотом: «Скажи, ради чего это?». Ньют подходит совсем близко, опускаясь на колени рядом с ним и заглядывая в красные от усталости и стресса глаза, не совсем понимая, о чем именно спрашивает Томас и, скорее интуитивно, отвечает: «Мы спасем их».       «Мы столько прошли, чтобы потерять все в один миг. Почему? Почему ты до сих пор веришь мне?» — резкий, отрывистый шепот, и по щеке Томаса скользит слеза. Ньют едва сдерживает желание сцеловать ее с щеки.       «Потому что я пойду за тобой куда угодно, Томми». Томас благодарно моргает, а по его лицу скатывается еще несколько слез, оставляя за собой влажные дорожки. Они оба на пределе. Боль, страдания, постоянный и нескончаемый стресс, адреналин от минувшей схватки с ПОРОКом. Ньют подается вперед, впиваясь резким поцелуем в губы Томаса. «Оттолкнет», — загнанным зайцем проносится в затуманенном мозгу мысль. Секунда, вторая, третья. «Почему он все еще не оттолкнул меня?» — проскальзывает где-то на задворках сознания.       Томас подается вперед, обхватывая руками талию Ньюта и отвечая на поцелуй. Это все неправильно, так не должно быть. Цинично, пошло, напоминает танец на костях. Но это происходит с ними здесь и сейчас. Ньют тихо стонет в поцелуй и слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы между их губами осталось чуть меньше сантиметра и выдыхает: «Томми… трахни меня, пожалуйста…»       Карие глаза на миг изумленно распахиваются, но только на миг, а затем сильные руки резко тянут вверх рубашку парня, оголяя торс.

      — Ты просто боишься за свою подружку. М? Ты явно затеял это не только ради спасения Минхо.       — Что? О чем ты?       — О Терезе! Это из-за нее Минхо сейчас нет с нами, у нас наконец появилась возможность вытащить его, и ты теперь что? Не хочешь из-за нее? Она все еще дорога тебе, да? Признайся.       — Ньют, я…       — Не ври мне! Не смей. Врать. Мне.

      Эта ПОРОКовская сука стала камнем преткновения и личным кошмаром Ньюта. Почему, вот почему, из всех Томми выбрал именно ее? Он всё ещё любит ту, которая причинила ему больше всего боли, которая предала и растоптала все их планы, надежды и мечты, ту, которая отобрала у них лучшего друга. Конечно, Томас не хочет признаваться в этом. Но даже будучи за сотни километров, она умудряется стоять между ними каменной стеной. И эта ложь, она сквозит в каждой фразе насчет Терезы, произнесенной Томасом, в каждом жесте, в каждом взгляде. Ньют тихо выдыхает, выдавливая из себя извинения за вспышку гнева, хотя в душе еще бушует пламя гнева на ненавистную Терезу, на запутавшегося Томаса, на себя. В первую очередь на себя. Он недостаточно старается, недостаточно хорош, чтобы заменить Томми эту предательницу. Он старался, как мог, старается и сейчас, но скоро всему этому придет конец.       Вирус ощущается каждой клеточкой тела. Каждую минуту, каждую секунду он распространяется по телу, заставляя мозг, пока еще трезвый, пульсировать от ужаса, отдаваясь болью в висках. Черная зараза, неумолимо разливающаяся по телу, туманящая мысли, усиливающая чувства.

Не ври мне! Не смей. Врать. Мне.

      Ложь. Ньют ненавидит ее во всех проявлениях. Ложь — сладкий яд, разрушающий доверие, несущий предательство и оставляющий за собой шлейф разочарования. Так больно слышать, как любимые губы шепчут на ухо заведомую лживую чушь, но Ньют лишь прикрывает глаза и делает вид, что верит. Потому что иначе, верить то и не во что. Потому что иначе, нет смысла бороться. Потому что иначе, нет смысла существовать. Ньют выдыхает, на морозе дыхание становится заметным, поэтому он наблюдает за медленно рассеивающимся облачком пара. Вирус прогрессирует. Скоро в его мозгу не будет места осознанным мыслям, поэтому остаток дней стоит прожить так, чтобы не жалеть ни о чем. События последних нескольких дней проносятся стайкой воспоминаний перед глазами и Ньют усмехается этим мыслям.       «Ты стал каким-то другим», — тревожно спрашивает Томас, заглядывая в карие глаза.       «Каким?» — устало поднимает голову Ньют.       «Другим… Я не знаю, как это объяснить… Хотя, таким ты нравишься даже больше.» — и Ньют смеется, слыша эту фразу.       Изменился. И правда. Он больше не вздыхает с сожалением и грустью, чувствуя очередную ложь, готовую сорваться с губ Томми. Громко и отчаянно стонет, срывая голос, когда они вместе. Не пытается скрывать их отношения от остальных, целуя своего Томми при остальных. Поддерживает любую, даже самую бредовую идею по спасению Минхо. Броситься под огни пулеметов ПОРОКа? За милую душу. Умереть, сражаясь без оружия против вооруженных сотрудников той же организации? Прекрасно. Он даже счел бы это за лучший исход, если бы это можно было бы воплотить в одиночестве. Теперь уже плевать на всё.

Не ври мне! Не смей. Врать. Мне.

      — Нет! Ньют! ПРИДИ В СЕБЯ, ПРОШУ! — крик любимого еле доносится до сознания зараженного. И внезапно, вирус отступает. Всего на несколько секунд, всего на мгновение. Но этого достаточно, чтобы нож, нацеленный в грудь Томми, развернулся к нему рукояткой.       — Томми… — хрипло шепчет на выдохе Ньют, пронзая собственные легкие ножом. Не дышать. Так легче всего. Не видеть ужаса в любимых глазах, ведь это просто невыносимо. Чувство вины за собственную никчемность, за то, что не смог дойти до конца. Не смог помочь. Не смог даже заменить ПОРОКовскую суку. Так много всего хочется сказать на прощание, извиниться за собственные провалы и неудачи. Но, кажется, судьба не готова дарить и этого шанса.       — Томми… Будь счастлив, прошу… — и карие глаза закрываются, чтобы не открываться вечно.       — Я никогда не буду счастлив без тебя, — шепчет Томас, хватая его за плечи. — Слышишь?       Но Ньют не слышит. Ни искренности, которая сквозит в пронзительном шепоте, ни боли, ни отчаяния. Не чувствует он и слез, скатывающихся с чужих щек и капающих на его ресницы, губы и волосы.

И если нам суждено падать в пропасть, то пусть она будет бездонной.