Под убегающей ночью и догоняющим ее рассветом

— Откуда он? — Не громче шепота спрашивает Хенджин, нежно проводя большим пальцем по порезу на скуле Феликса. Он всегда шутил, что о его точеные черты лица можно порезаться, но теперь вышло так, что порезали их, и смотря на это, сердце Хенджина обливалось кровью. Моменты, когда Феликс приходил к нему не избитый и израненный, глядящий своими темными глазами, словно брошенный щенок, но при этом продолжающий отрицать, что все плохо, можно было пересчитать по пальцам одной руки. За все время, которое Хенджин его знал, он вообще никогда и ни на что не жаловался. Ребенок, взращенный улицами и человеческой жестокостью, никогда не просящий о помощи и продолжающий бороться за свою жизнь так отчаянно, что это не могло ни вызывать восхищения — вот кем был Феликс. И Хенджин искренне любил его до бесконечности и обратно так сильно, что иногда было трудно сдерживать подступающие к горлу слезы. — Уверен, что не грохнешься в обморок, если я расскажу тебе, принц? — Шепчет Феликс в ответ, и Хенджин заранее знает, что рассказывать он не собирается. — Я не фарфоровый. — Все же пытается он. — Именно такой. — Феликс снисходительно улыбается и мягко затыкает его поцелуем, запуская свою холодную руку с отпечатавшейся на ней кровью в его длинные волосы. Так было всегда — Феликс почти ничего не рассказывал о своей бродячей жизни за предалами теплой квартиры Хенджина, а Хенджин не пытался особо настаивать или как-то уговаривать его отказаться от нее, прекрасно зная, что улица заменяет ему второй дом, и быстро сдавался, вместо этого сцеловывая все несказанные слова с бледных ледяных губ Феликса. Его кожа всегда была обжигающе холодной, независимо от того, во сколько одеял кутал его Хенджин — денег на отопление или обогреватель не было, но Феликс и не возражал, говоря, что прикосновения Хенджина его согревают лучше любой техники или летнего солнца в самый разгар дня. Для человека, вполне сходящего за малолетнего преступника, он был на удивление романтичным. И именно это в нем привлекало Хенджина — каким бы жестоким и хладнокровным ни был Феликс, выходя за порог его квартиры, он всегда возвращался открытым и искренним, падая в объятия Хенджина, как в спасательный круг. Он позволял залечивать ему раны, скуля от щиплющей боли и чересчур наигранно обижаясь, когда Хенджин отказывался его целовать, если у него были разбиты губы. То, как пересекались и контрастировали эти две личности в Феликсе — неумолимая беспощадность и детская игривость в перемешку с наивностью — искренне завораживало Хенджина и восхищало, и иногда ему казалось, что он может разорваться от переполняющей любви к нему. — Иди сюда, — выдыхает Феликс ему в губы, мешая их дыхание, и привлекает его к себе за шею, пальцами пробегаясь по позвонкам и посылая волны мурашек по телу Хенджина, который послушно льнет ближе к нему и целует с новой силой. Его руки находят талию Феликса, крепко обвивая хрупкий живот, а губы сминают чужие, языком проходясь по почти зажившим ссадинам на них. В прошлый раз, когда Феликс пришел к нему, на месте лица у него было кровавое месиво и Хенджину пришлось собирать его заново чуть ли не по кусочкам. То, что сейчас он отделался несколькими легкими порезами, которые почти что не кровоточили, можно было считать праздником. — Не хочу, чтобы тебе было больно. — Говорит Хенджин, отрываясь от его губ и целуя в алый порез, усыпанный вокруг созвездиями веснушек. Феликс грустно улыбается ему и поджимает губы, беря его лицо в свои ладони. Его глаза в темноте комнаты, освещаемой только подсвечником, стоящим в противоположном от них углу, и луной, пробивающейся через тонкие шторы, кажутся особенно яркими и неестественно переливающимися. — Я тебя люблю. — Просто говорит Феликс, а Хенджин понимает, что его мраморная кожа мерцает от слез, стекающих по ней. Феликс ведь говорит эти слова впервые. Сам Хенджин много раз признавался ему, иногда даже того не замечая: каждый раз, когда прощался с Феликсом на рассвете нового дня, боясь, что он может не вернуться. Когда обрабатывал ему порезы и наносил повязки, аккуратно прося, чтобы он был осторожнее, но при этом не подумал, что Хенджин ему что-то запрещает — просто действительно любит и боится за него. Когда он всю ночь просидел на ступеньках полицейского участка, отказываясь верить, что Феликса могут упечь в детскую колонию за драку, в которой он сам же и был жертвой, и позже, когда все обвинения с него сняли. Когда в больнице Феликсу накладывали десятки жутких швов, потому что он не вписался в поворот на своем огненно-красном байке, который Хенджин ненавидел всей душой, но все равно молчал, безмолвно проливая слезы и видя, как Феликс распадается на части у него на глазах, кусая свои губы в кровь, чтобы не кричать от боли. Когда позже он подарил ему защиту для мотоцикла, а Феликс пообещал не гонять так быстро, зная, что есть место, где его всегда ждут и будут переживать, если с ним что-то случится. Хенджин, кажется, любил его всю свою жизнь и никогда не боялся показать этого, и он прекрасно знал, что Феликс любил его в ответ. Может быть, не так самоотверженно и отчаянно, как он его, но все же дорожил им. Однако получить подтверждение его чувств на словах оказалось в разы интимнее и сокровеннее, чем Хенджин когда либо мог себе представить. Слезы, которые он всегда пытался сдерживать, полились горячим потоком из его глаз, и он уткнулся в шею Феликса, не в силах остановить их. — Я тебя тоже люблю. — Сипло прохрипел он, вдыхая запах застывшей крови, пятнами расползшийся на футболке Феликса, сигаретного дыма, который, кажется, уже навечно въелся в него, и свободы. Ему хотелось задохнуться в нем. Он еще немного поразмазал свои сопли по футболке Феликса, прежде чем тот ласково отстранил его за острые плечи: — Ну все, — Феликс улыбнулся, проводя рукой по волнистой прядке его волос, и указал головой на импровизированную кровать в виде матраса на полу, — давай займемся делом. Он звонко рассмеялся над своими же словами, пытаясь скрыть легкое смущение, и переплел их пальцы, подталкивая Хенджина к куче одеял и заползая на него сверху, седлая его бедра и сцеловывая слезы, все еще льющиеся из его глаз, и при этом не обращая внимания на свои собственные. Они целовались медленно и лениво, делясь одним на двоих воздухом. Хенджин безвозмездно дарил ему свое тепло, а Феликс ответно его принимал, шепча низким бархатистым голосом слова благодарности ему на ухо. И сегодня здесь — под убегающей ночью и догоняющим ее рассветом, двое мальчиков, израненных жизнью, неспешно изучали тела друг друга и любили.