О любви и похвале

Ни один из мишиных страхов не воплотился в жизнь. Он очнулся в мягкой кровати под ватным одеялом, а не под обломками и почерневшими кусками камня, которые остались от его города. Московский с огромным трудом поднял веки и ему тут же в глаза ударил солнечный свет, которому не преграждали путь заткнутые за крючок шторы. Все вокруг знакомо пестрило красным, но спокойствия это не добавляло. Первая мысль, которая пронеслась в его голове была о том, что он хочет пить. Горло совсем пересохло и даже саднило, словно он гари надышался. Однако из его рта вырвались лишь хрипы, когда он пытался попросить воды. А рядом все это время сидел кто-то и сразу подскочил, стоило ему проявить хоть какие-то признаки жизни. — Михаил Юрьевич, вы… — просипел знакомый голос, — Неужто… По голосу Московский понял, что это был Романов. Он бухнулся на колени у кровати и острожно взял в свои руки его ладони, прижавшись лбом к прохладным пальцам. Александр Петрович заметно дрожал, а после Миша почувствовал что-то мокрое на своей коже. Он тут же понял, что Петровский Парадиз плакал, словно опять стал тем ребёнком, который рыдал у ног своего творца, когда тот умирал. Все это, конечно, очень хорошо, однако он хотел пить, из-за чего снова стал хрипеть и пытался хоть как-то подвигать рукой, чтобы дать знать о своём желании. — Вы, должно быть, хотите воды, точно… — взволнованно пробормотал мужчина, беря в руки кувшин, — Как же я не подумал… Через несколько мгновений Романов держал у его губ стакан, пока Московский жадно пил, даже проливая воду на свою одежду. Да и плевать было. Лишь бы выпить как можно больше, словно кто-то мог в любой момент у него отобрать этот стакан и он снова останется без воды. За первым стаканом пошёл и второй, который Миша иссушил почти мгновенно, а после откинулся на подушки и стал быстро и рвано дышать, снова пытаясь пошевелить хоть какой-нибудь конечностью. — Лекарей сюда, живо! — крикнул Александр Петрович, выглянув из-за двери в коридор. Спустя несколько минут в покои явились врачи и стали проверять его жизненные показатели, в то время как Московский вообще не соображал, что происходит. Хотелось снова спать, даже не смотря на то, что он открыл глаза совсем недавно. Мыслей в голове не было вообще никаких, однако Миша держался из последних сил, чтобы узнать хоть что-то о творящемся вокруг. Стоило лекарям уйти, как Романов вернулся в своё кресло, что стояло около кровати, и стал внимательно смотреть на Московского. — Мы… Французов… — прошептал Миша, не в силах выдать большего. — Да, Михаил Юрьевич, — ответил Александр Петрович, — Мы их победили. Вы… Не зря вы сгорели, Михаил Юрьевич, не зря. А после этих слов он уткнулся лбом в свои ладони, пряча его от собеседника. Видно, не хотел показать свои слезы в очередной раз. Помнит хорошо, значит, наставления учителя и понимает, что не подобает столице такой державы сопли распускать. Вот только не тот случай сейчас, когда не уместна была слабость. Сейчас было позволено стать слабым, однако Романов предпочёл не пользоваться этой возможностью. — Горжусь, — тихо проговорил Московский, — Молодец. Александр Петрович резко поднял голову и уставился на Мишу, разглядывая недоверчиво его полусонный профиль. Да, не верил он этим двум заветным словам, которые мечтал услышать с тех пор, как увидел его впервые. За все те годы, что его наставник провёл в беспамятстве, Романову и голос его мерещился, и как тот просыпался, и многое другое. А сейчас Михаил Юрьевич живой и здоровый, смотрит на него так, как раньше этого не делал, даже говорит и… Вовсе не пытается задеть как-то, а наоборот, хвалит. Похоже на сон, после которого не захочется вставать с постели. Боязно верить было, что все это — еще одно затянувшееся сновидение, похожее на бред. — Вам, может быть, нужно что-то еще? — все также взволнованно спросил мужчина, сжав мягкий локоть своего кресла. — Спать, — пробормотал Московский, чуть повернув голову в сторону говорящего. Тот выглядел немного взъерошенным и… родным. Сейчас, наверное, Миша был готов себе признаться в том, что не просто привязался к некогда маленькому глупому мальчишке, что ходил за ним по пятам. Он понял, что дорожит им больше всего на свете. Этот маленький мальчишка таковым уже не являлся вовсе. Он был уже статным красавцем и хорошей столицей, которая достойна ею называться. Александр Петрович уже не застенчивый малец, а строгий и властный мужчина, слово которого теперь — закон, что должны исполнить сиюминутно. Вот только рядом с ним Романов таковым быть переставал. Снова словно становился тем маленьким стеснительным и заботливым мальчиком. Шли месяцы после его пробуждения от так называемого двухлетнего сна, а Московский все больше подмечал, что прав в своих суждениях. Хотя, прав лишь от части. Александр Петрович становился с ним мягким и ласковым, но не краснел при любом взаимодействии, оказывая ему столько поддержки, сколько был вообще способен. Такой заботой Мишу еще никто никогда не окружал, словно он был барышней елейной. Его искренне берегли и помогали подняться на ноги в прямом смысле этого слова. Романов острожно держал его под локоть, изредка кладя вторую руку тому чуть выше пояса, при этом выдавая всю дрожь своего тела. Московскому нравилось такое поведение Александра. Миша хорошо запомнил тот момент, когда он впервые смог сделать самостоятельно первые шаги, словно опять стал ребенком. Какое же это блаженство — ходить и не бояться упасть при любом препятствии. После этого Александр Петрович стал звать его на прогулки в саду Зимнего дворца, на что Московский охотно соглашался каждый раз — так ему хотелось увидеть родную природу не из окна, а собственными глазами, прикоснуться к мягким зелёным листочкам на ветвях деревьев или просто глубок вдохнуть запах родных земель. Было уже лето, которое успело вступить в свои права, из-за чего все вокруг цвело и пахло. Прогулки в саду от этого стали в разы приятнее. В одну из таких прогулок они сидели на лавочке и о чем-то мирно беседовали, пока в один момент Московский не опустил глаза на губы бывшего ученика, задержав взгляд на них чуть дольше, чем того было позволено. Мише до ужаса захотелось его поцеловать. Ну а кто он такой, чтобы перечить своим желаниям, если они вполне себе взаимны? Вон как Романов мнётся и пальцы заламывает от волнения, строя из себя галантного джентельмена. Не сказать, что Московскому это не нравилось. Наоборот, даже льстило. Он приблизился к лицу Александра, от чего тот раскраснелся, но позволил случиться поцелую, опустив веки. Миша довольно улыбнулся и уложил свою руку на его талию, притягивая ближе. Июнь тысяча восемьсот пятнадцатый год они оба запомнили почти в мельчайших подробностях.