Лошадь, что скачет рядом

1994 Цвет был ужасным. Бледная, отливающая перламутровым блеском помада, толстым слоем намазанная на губы, обесцвечивала их, вытравливая с лица, как вытравливала пятно с простыней белизна. Подобно солнцу, превратившему волосы Бена в желтую солому, помада ненавидела любое проявление яркости и беспощадно уничтожала ее остатки на коже. Из зеркала на Бена, не моргая, смотрел странный мальчишка, рассеяно крутил в руках черный тюбик. Слишком белый, чтобы быть частью семьи Стассос, члены которой от природы были наделены греческой смуглостью и темнотой волос; достаточно белый, чтобы сойти за идеального американца и ассимилироваться, навсегда вычеркнув понятие «иммигрант» из семейного древа. Идеальный ребенок из идеальной семьи, уже занявшей устойчивую нишу в обществе Нового Света. Ребенок, не отклоняющийся ни на милю от нормы. Мальчик, что постепенно превратиться в мужчину, женится на прелестной девушке из среднего класса, заведет чудесных розовощеких карапузов и на каждое Рождество будет присылать открытки с совместной фотографией и самыми теплыми пожеланиями. Таким мальчишкам не пристало красить губы девчачьей помадой. Это мерзко. Бен с отвращением размазал помаду по щекам. Отвратительный цвет, пронеслось у него в голове, как только Бен затолкнул на задворки сознания мысли о рождественских открытках. Но другого выбора не было, мать никогда не пользовалась помадами других оттенков, кроме бежевого, который, как ей казалось, сохранял и подчеркивал нежность молодости, даже на увядающем женском лице. Бен боязно, с врачебной точностью рассматривал в зеркале свое отражение. Поворачивал голову чуть левее, затем чуть правее, ловя кожей проникающие сквозь окно лучи летнего солнца, которые попадали в ловушку остатков маслянистого блеска, усиливая его сияние. С улицы до него доносились голоса: слабый, слетающий с губ короткими односложными фразами, — тети Зои, и звонкий — матери, обеспокоенно стрекотавший, словно высасывая силу из связок тети Зои и вбирая в себя их былую живость. Голос матери извиняюще принимал дар, но, не желая возвращать обратно, продолжал делать вид, что все в порядке. Все так, как должно было быть. И все же иногда в звонком голосе проскальзывало усталое раздражение. Он любил тихий голос, но постоянно спрашивал: «Когда ты уже затихнешь окончательно? Как можно столь долго держаться за жизнь?». Пока голоса доносились снизу, Бен был в безопасности: никто не хватится его. Дед с Магдой уехали в Нью-Йорк на очередной благотворительный вечер; отец еще с утра уехал на работу; дядя Вилл с Гарри появятся только завтра, кажется, их задержала серьезная авария на шоссе около Ньюарка, где они проводили выходные у гаринных друзей, а Джамаль… Бен понятия не имел, где сейчас находился Джамаль: лежал ли в их тайной роще, наслаждаясь тенью и спрятав в ушах наушники с доносившимся из них резким урчанием Энтони Кидиса, запускал ли гладкие камни в море, искал ли на пляже странные безделушки, вроде птичьего крыла или головы куклы — что бы Джамаль ни делал, Бен нестерпимо хотел, чтобы он был здесь, в его комнате, сидел на кровати, по-турецки сложив ноги, и с привычной мечтательной отрешенностью говорил, нравится ли ему, как блестят губы Бена. Нравится ли ему такой Бен. Или лучше вернуть прежнего — вечную радость и гордость родителей, с головой, полной спорта, округлостей девчачьих тел и стремлением получать хорошие оценки в табель. Прорезавший внутреннюю, не затронутую звучанием улицы, тишину комнаты, стук в дверь вывел его из раздумий, отозвавшись легким радостным трепетом в животе. Джамаль все-таки пришел, пронеслось в голове, но тут же исчезло. Это не мог быть Джамаль, тот бы не стал стучать, просто зашел бы без спроса. От него у Бена не было секретов. Радость сменилась испугом, нервно забившимся в груди вместо сердца. Раз — удар. И два, и три. Очумелый, бьющийся о стенки грудины воробей ужаса. Что если это мать пришла позвать его к столу, или отец вернулся с работы раньше обещанного и желал обнять сына, похлопать по плечу. На мгновение страх полностью затмил разум Бена. Он замер на месте не в состоянии даже вздохнуть, только и смог, что спрятать, насколько это было возможно, тюбик помады в кулак. Но тут из-за двери раздалось глухое: — Бен, лапуля, я вхожу, — и та приоткрылась, впуская ломанную, пожираемую болезнью фигуру Кассандры. Бен глупо моргнул. Он совсем забыл, что она тоже здесь. Приехала вместе с Джамалем и тетей Зои, потому что последняя настояла на ее присутствии, а мать Бена не смогла отказать, хотя и знала, что атмосфера в доме станет еще более напряженной, чем обычно, когда собиралась вся семья и дядя Вилл притаскивал Гарри. Бен не до конца понимал, как относился к Кассандре. Поначалу, когда они только познакомились, он испытывал отвращение к чудаковатому мужчине, наряжавшемуся в женские тряпки, размалевывавшему лицо и строящему из себя мамашу. Дед Бена считал подобное извращением, от которого необходимо ограждать нормальных людей, и Бен, вторя ему, с пренебрежительной надменностью кривил лицо всякий раз, когда кто-нибудь даже просто упоминал о Кассандре. И в то же время он ощущал незримую, душевную связь между ним и вульгарным маскарадным костюмом, накинутым на мужскую наружность с редкими рыжими волосами и крепкими плечами. Нет, не с самой Кассандрой, умеющей спокойно менять облик с мужского на женский и при этом оставаться совершенно цельным, свободным от предрассудков человеком, а именно с маскарадным костюмом — париком, макияжем и тонкой полоской жемчуга на шее. Иногда Бен ловил себя на мысли, что хочет срастись с таким же, только пошитым по его фигуре, костюмом и потеряться в нем навсегда. Перестать менять форму. Когда Бена посещали подобные мысли, он переставал испытывать неприязнь к Кассандре и начинал ее ненавидеть. Любил он Кассандру только потому, что она нравилась Джамалю. Бен даже заставил себя обращаться к ней в женском роде. Как к нему относилась сама Кассандра, Бен не знал. Та всегда была крайне мила с ним, а в последнее время приобрела привычку называть его «лапулей». Однажды, когда она назвала его так при тете Зои, — бросила какую-то дежурную банальность, вроде «Лапуля, ты так подрос за лето» или «Лапуля, мне безумно нравится твоя лодка», — тетя Зои рассмеялась теплым сдавленным смехом, а после сказала, что точно так же Кассандра называла ее в молодости. — Я и сейчас тебя так зову, — отозвалась Кассандра, одарив Зои материнским взглядом. — Конечно. Я знаю. Просто приятно вспомнить то время, когда все казалось таким простым и романтичным. Теперь пришло время нашим детям быть простыми и романтичными, считать себя «лапулями». Тогда Бена задело то, что Кассандра из всех возможных слов выбрала для него именно это, предназначенное юным девицам и отдававшее легкой снисходительностью. Бену показалось, что Кассандра тем самым унижала в определенной степени его достоинство. Со временем он привык, на удивление ему начало нравится это слово, роднившее его с женским духом двуликой Кассандры. Сейчас Кассандра стояла в дверном проеме в мужской ипостаси. Голова ее светилась лысиной, а остатки рыжих волос отливали медью. Несмотря на болезненную бледность, лицо ее сохраняло живую добродушную строгость, которая всегда появлялась, когда она обращалась к Бену, словно тот был еще одним ее внуком, чуть отбившимся от стаи. Она смерила его взглядом, явно заметив искрящиеся следы на щеках и исказивший лицо нервный страх. Скрывать собственное малодушие ему никогда не удавалось. Вдруг гладкий тюбик, выскользнув из потного кулака Бена, ударился об пол и предательски покатился прямо к ногам Кассандры, упорно стремясь раскрыть его секрет, предать позору. — Я зашла передать тебе, что обед скоро будет готов. Твоя мать слегка обеспокоена тем, что ты сидишь почти весь день в комнате и не выходишь. Она думает, что вы с Джамалем снова повздорили. — Затем она вновь бросила на него по-матерински оценивающий взгляд, которым одаривают дочь, выбирая в примерочной наряд на выпускной. — Этот цвет совсем тебе не к лицу, лапуля. Бледноват. Нужно подчеркивать свои достоинства — губы и глаза одни из главных достоинств лица. Погоди, сейчас исправим. По-хозяйски Кассандра вошла в комнату, села рядом с ним на кровать и, порывшись в небольшой сумочке, которую, несмотря на мужской наряд, всегда носила с собой, вытащила другой тюбик. Колпачок был снят, и из нутра выползло мясистое ярко-красное тело. — Попробуй-ка. Бен неуверенно посмотрел на помаду. Стыд, пришедший за страхом, не желал отпускать его. С одной стороны Бен понимал, что это все неправильно, он должен сказать какую-нибудь грубость, закричать, что он не гребанный педик, вытолкать Кассандру из комнаты и захлопнуть с треском дверь, но с другой — ему был нужен этот тюбик, нужна маслянистая тяжесть помады на губах. Возможно, он был извращенцем. Грязным отвратительным уродом, балующимся маминой косметикой и пачкающим одеяло из-за снов про соседских мальчишек. Но эта маленькая коробочка, горящее на лице пятно губ сделают его красивым. Бен судорожно, почти воровато схватил протянутую Кассандрой помаду. 1996 Джамаль не знал, в какой конкретно раз, он впервые думал о Бене, когда дрочил. Может, это случилось сразу после того, как он довольно грубо распрощался с уродливой Делорес, ужасно надоевшей своей прилипчивостью и вечным желание перепихнуться в самых необычных местах. А может, он всегда думал о Бене, когда кончал, даже тогда, когда Делорес, с лоснившимся от пота лицом и прилипшими ко лбу прядями, хрипло стонала под ним и лезла за слюнявым поцелуем. Бен был красивым пугливым зверьком, требующим постоянного ухода и утешения, выросшим в тепличных условиях и плохо понимавшим, каково это жить меньше, чем на сто тысяч долларов в год. Слабовольный и малодушный, он тянулся к Джамалю, как конь тянется мордой к хозяину в надежде получить ласку, и тут же отпрянывал, как только замечал приближение чужака. Поначалу Джамаль принимал это, как нечто обыденное: все-таки они были двоюродными братьями, родители очень обрадовались бы, узнав, что их дети нашли общий язык. Если Бен подобным образом проявлял свою привязанность, почему бы и нет. Затем, когда границы нормальности между ними стерлись, Джамалю надоела чрезмерная близость с Беном: было в ней что-то неправильное, даже для него, видавшего мир за пределами идеально вычищенного семейного очага. Их разговоры стали становиться все более напряженными, от Бена за версту веяло враждебностью, но в тот момент мать Джамаля умирала. Выжимала из себя последние капли жизни и, подобно птице, растворявшейся в синеве горизонта, мельчала и чахла. Возносилась и падала в пучину одновременно. Джамаль хотел всматриваться в нее до самого конца, пока силуэт Зои окончательно не скроется вдали. Не хотелось тратить время на склоки с Беном. Когда мать умерла, умерла Кассандра, оставив Джамаля одного на берегу, всматриваться в горизонт смысла уже не было, и он, отвернувшись, обернул взор на твердую землю. На земле стоял дядя Вилл с Гарри, в лачугу которых Джамаль переехал, стояла бабушка Мэри, стремящаяся найти с ним общий язык, и стоял Бен — до нелепости красивый в своем мальчишечьем облачении; все тот же зверек, требующий ухода и ласки. С тех пор, как его мать умерла и Джамаль стал жить у Вилла, они с Беном редко виделись, хотя традиционные встречи семьи, организованные в основном мамой Бена или Мэри, всеми силами пытающейся удержать в целости и сохранности тонкую нить связи с оставшейся дочерью, никуда не делись. На выходных они продолжали ночевать друг у друга. В одну из таких ночей Джамалю, наконец, позволили увидеть Лили. У нее были крепкие длинные ноги, плоская грудь, знающая, каково разрезать вместе с парусом «Родоса» морской воздух, алые напомаженные губы, чуть криво обведенные глаза и коротко стриженые светлые волосы, парик она тогда не носила. А еще у нее было лицо Бена. Глаза, губы, щеки, нос — все принадлежало Бену. Лили украла у него тело и теперь боязливо смотрела на Джамаля, ища отголоски реакции: одобрения или отвращения. В доме давно все стихло, его обитатели улеглись спать, мирно деля постели, посапывая и обнимая друг друга во сне. Царившее повсюду умиротворение окружало комнату на втором этаже богатого дома, но не смело заглянуть внутрь, разрушить поселившееся в ней в ту ночь горячее желание, еще не набравшее силу, однако уже начавшее свой хоровод вокруг притаившихся внутри подростков. Боясь пошевелиться и разрушить наваждение, Джамаль смотрел на Бена, изучал его лицо, искал в нем что-то чужое, незнакомое ему, что позволило бы оттолкнуть, вернуться к реальности, и не находил. Иррациональное стало органичным. Спрятавшись в Лили, Бен остался привычным ему Беном, но этого Бена Джамаль любил. Этот Бен вместо того, чтобы поморщится, принял крыло чайки из рук Джамаля как потерянную часть тела и, прикрепив к спине, на законное место, оторвался от земли. Секрет Джамаля был в том, что он всегда знал о Лили, с самого начала. Уже тогда, когда желая как можно скорее уйти из дома, пропитанного спертым запахом болезни и выдавливаемой по горошине, словно паста на зубную щетку, жалости, потащил Бена в заброшенный дом; когда тот заправил выбившийся локон за ухо, и Джамаль подумал, Бен такой же, как Кассандра, Джамаль знал о существовании Лили. Только тогда у нее отсутствовало имя и отсутствовала личина, потому что она пряталась внутри пугливого мальчика, впервые забредшего в грязный пустой дом. Почему именно Лили, Джамаль не знал: может быть, Бену просто нравилось имя, может быть, Бен решил повторить судьбу Лили Эльбе. Джамаль знал лишь одно — существо перед ним целиком и полностью принадлежало ему; держа поводья, он вел его за собой, любил, ласкал, заботливо гладил по холке. Ни Делорес, ни кто-нибудь другой не умели даже близко подойти к подобной преданности. Рука Джамаля коснулась лица Бена, большим пальцем погладила щеку, давая понять, что принимает его таким, что принимает Лили, дает ей право на жизнь и любовь, которые отнимут, Джамаль был в этом уверен, их дед и мать Бена, даже если она никогда не произнесет приговор вслух. — Я тебе нравлюсь? — тихо произнес Бен дрожащим голосом. — Ты потрясающий, — шепнул Джамаль, окончательно стирая черту, отделявшую нормальность общества от установленной собственноручно нормальности. Тогда Бен впился в его губы своими, размазывая помаду по лицу Джамаля, словно одной Лили ему было мало и он хотел поглотить еще и его. Танцующее вкруговую желание, наконец, набросилось на них, пропитав каждую клеточку кожи, внутренности, которые горели так же жарко, как оставленные Беном следы губ. Эрекция Джамаля, проступая сквозь джинсы, терлась об эрекцию Бена, из-за чего оба тяжело дышали, словно выброшенные на берег рыбы, хватая воздух губами, обжигаясь им и в то же время чувствуя постоянный голод, постоянную нехватку кислорода в легких. Вдох, еще один. Руки, жадно блуждающие по телу. Темная нагота Джамаля, растворяющаяся в белой наготе Бена, как кофейный порошок в молоке, жаркая узость Бена, позволившего Джамалю больше, чем во все прошлые встречи. И когда два молодых крепких тела сплелись в клубок, когда идеальный Бен разрешил любить себя неидеальному Джамалю, развалившаяся на куски семья Стассос, наконец, завязалась узлом. 2003 Сьюзен совсем постарела. Несмотря на отсутствие седых волос — разве что у отросших корней, которых пока не касалась краска — обвисшая кожа щек, шея, рассеченная рельсами морщин, выдавали ее возраст с головой. Персиковая помада тоже не помогала, а лишь оттеняла усеявшие обод губ морщины, так что Сьюзен решила совсем от нее отказаться. Она прожила как минимум половину среднего срока человеческой жизни, но, лежа на кровати и перелистывая очередную страницу недавно купленного романа Барбары Картленд, то и дело отвлекалась и непроизвольно начинала рефлексировать. Вела глазами по строке и, не замечая букв, шла по дороге жизни в обратном направлении. Где, в какое мгновение, она совершила роковую ошибку, превратившую все, о чем она мечтала и чем дорожила в рутину, в пустое следование долгу? Была ли это расплата сверхъестественных сил, блюстителей безгреховности, за минуты поцелуев с отцом на кухне или она за столько лет просто не научилась правильно жить и сама, без неведомого вмешательства, все испортила? Лежавший рядом Тодд, заворочался во сне, перевернулся на другой бок лицом к ней. Сьюзен выскользнула из мыслей и обратила на мужа взор. Рассматривала его строгое, чуть осунувшееся лицо, которое даже во сне сохраняло рабочее выражение серьезной учтивости. Добрый, верный и успешный муж, добившийся высокого положения в обществе, был единственным, что осталось незапятнанным в ее жизни, но и от него она устала. Любовь, что когда-то жила внутри, вновь вспенилась и забурлила после непродолжительного романа на стороне, со временем затухла, обратившись в пепел привычки. Ползла и ползла по инерции. Затем ее обогнала любовь к сыну — славному, умному мальчику, получавшему похвалы от учителей и знакомых. Сейчас знакомые начинали шептаться о ее сыне за спиной, обсуждать и осуждать как отбившегося от рук и неблагодарного, взволнованно корчить жалобные мины и продолжать говорить Сьюзен, какая она хорошая мать. Лживые лицемеры! Все они просто кучка лживых лицемеров, почитающих идиллию верхушки американского общества, в которой нет места грязи и непристойности. Если бы Сьюзен действительно была хорошей матерью, то не допустила бы того, чтобы ее сын превратился в противное природе недоразумение, куклу в парике, спящую и играющую в семью со своим двоюродным братом. Господи, да как же все докатилось до такого! Этот ребенок, столь желанный, зачатый и выношенный в ее чреве, взращенный в счастье и гармонии, являлся оплотом всей ее жизни. Должен был вырасти и продолжить род Стассос, сохранив в потомках частичку Сьюзен, пусть незримую, пусть крошечную, но все же — ее. И вот, когда ее нутро увядало и шансы зачать нового ребенка стремились к нулю, она окончательно споткнулась о твердый и нерушимый факт — внуков у нее не будет. Наверное, поглощенная домашними заботами, хлопотавшая во время приездов над больной Зои, она мало времени уделяла сыну, упуская из внимания каждую деталь поведения подрастающего мальчика. Возраст, когда мальчики познают жизнь в полной мере, расцветают, пробуют сексуальность, познают, каково это быть мужчиной — все время перехода от ребенка к юноше она, его мать, слонялась за пределами субординационного ореола Бена, куда допускались самые близкие. В святая святых доступ имелся только у Джамаля. Только Джамаль там и остался. Даже сейчас, в свои двадцать пять, закончив кафедру защиты окружающей среды Йельского университета, увлекаясь различными эко-движениями и одновременно с этим давая уроки яхтинга, ее сын был вне ее досягаемости. Однако как хорошая мать она должна была принять сына любым. Завтра, когда они с Джамалем приедут, она будет сиять и улыбаться. Загубив сына, она станет хорошей матерью. На бежевой хлопковой скатерти, рядом с тарелкой Тодда, Сьюзен заметила расплывающееся пятнышко чесночного соуса, и ощутила вдруг легкое раздражение. Тодд, с вилки которого слетела белесая капля, умудрился замарать только вчера бережно выстиранную ею скатерть, а ведь они едва приступили к обеду. Сколько еще пятен он успеет поставить до того, как они сумеют распрощаться с гостями? Тодд скатерти не стирал. Тодд вечно был занят другими делами. Вот и сейчас он, не замечая ее раздражения, продолжал расспрашивать сына о поступлении в аспирантуру и новых очистительных гидросистемах, которые эко-активисты планируют внедрять на производства. Бен, выряженный как домохозяйка конца 60-х, засунул кусочек мяса в рот. С робкой восторженностью он пересказывал последние новости «зеленых», к числу коих причислял и себя. Молча уставившись на висевший на стене позади Сьюзен натюрморт, Джамаль сидел рядом с ним, блуждая, по-видимому, в своих мыслях. Широкие плечи, обтянутые рубашкой-поло, полные негритянские губы, набухшие, как казалось Сьюзен, еще сильнее, чем в детстве, коротко стриженные темные волосы — все, что осталось от вьющихся мальчишечьих кудрей. Сейчас в своей задумчивости он как никогда напоминал Зои, сестру-дикарку, оторванную от Сьюзен настолько, что во век не сыскать шва, что соединял их когда-то под крылом родителей. Сблизиться им позволила медленное угасание Зои. С ее сыном Сьюзен так и не смогла найти общий язык, тот был для нее такой же дикий, как Тарзан для Джейн. Или точнее для родителей Джейн, как если бы та привела его на званый ужин. Она перевела взгляд с Джамаля на Бена, бледного и светловолосого, не сохранившего в себе ни крупицы греко-итальянской смеси, которую представляли ее родители. Бен буквально сливался с обстановкой дома, оставляя один лишь голос. И, глядя на него, Сьюзен впервые задумалась над тем, что особенного нашел в нем Джамаль, возмужавший настолько, что, казалось, сошел с рекламы моторного масла или автосервиса. Эта тусклая устрица Лили, в которую превратился ее сын, не смогла бы привлечь внимание Джамаля, если бы тут не было замешено нечто большее. Возможно, духовная связь или клятва верности на крови. Девушки, вроде Лили, подходили унылым офисным клеркам — Тоддам, Майклам, Льюисам — и однажды, Сьюзен надеялась, ее муж найдет себе подобную пигалицу среди секретарш на работе, чтобы у нее появился повод закатить скандал и подать на развод. Она не находила в себе сил сделать это, имея в качестве бравады лишь усталость и невозможность выносить откровенно будничную унылость жизни. — Мам, пап, у меня есть для вас кое-какие новости. Джамаль уже в курсе, — вдруг важно произнес Бен, завладевая всеобщим вниманием. — Что такое, милая, — натянуто улыбнулась Сьюзен, боясь, что ее молчаливость сын расценит как пренебрежение. Вслух она привыкла обращаться к нему в женском роде. В знак поддержки Джамаль сжал руку Бена, что показалось Сьюзен дурным знаком. — В общем, я решила сделать операцию по смене пола. Я уже была на приеме хирурга, и он заверил, что все безопасно, никаких проблем со здоровьем не будет. Разве что придется проходить пожизненную гормональную терапию, но это мелочи. Сьюзен услышала, как ее собственная вилка звякнула, скользнув зубцом по тарелке. Она поймала неуверенный взгляд Тодда, прежде чем тот выдавил: — Дорогая, ты уверена в своем решении? Надеюсь, ты понимаешь, что вернуть все обратно будет проблематично. — Тодд задушил в горле легкомысленный смешок. — Папа, прав. Это довольно ответственный шаг, — сейчас Сьюзен была абсолютно солидарна с мужем. Какая прелесть обзавестись в период, вышедший за пределы бальзаковского возраста, дочерью, да еще и с сожителем в придачу, пусть даже этот сожитель приходился ей племянником и жил в доме брата. Если честно, Сьюзен не понимала, почему они с Тоддом до сих пор терпят нечто подобное. Правильнее было бы закричать, что все это какое-то сумасшествие, массовое умопомешательство, выставить Джамаля за дверь, властным материнским тоном приказать Бену снять с себя женские вещи и сию же секунду вымыть лицо, отодрав при этом за уши, а не строить понимающих родителей с дежурными улыбками на лицах. Но Сьюзен понимала, что никогда не вывернет что-нибудь похожее. Жизненный пример не позволил бы. Меньше всего на свете она хотела проиграть по кругу каждую похожую сцену между ее отцом и Билли. Меньше всего на свете она хотела, чтобы однажды Бен сказал Джамалю: «Помнишь, я говорил, что убью свою мать? Так вот сегодня я почти убил ее». — Это окончательное решение. Джамаль поддержал меня. Я лишь хотела поставить вас в известность. Конечно, Джамаль для Бена был единственным авторитетом. — Что ж, раз ты все решила, то мы, конечно же, тебя поддержим, да, Сьюзен? — снова подал голос Тодд. — Разумеется. Сьюзен наколола на вилку ломтик тушенного кабачка и сунула в рот. Джамаль обнаружился на пирсе. Засунув руки в карманы брюк-карго цвета хаки, он наблюдал за Беном в спортивном купальнике, виднеющимся на носу яхты и посвящающим отца в секреты парусного спорта. Подойдя почти вплотную, Сьюзен сильнее закуталась в шаль: погода выдалась пасмурной. Гальку орошала едва заметная морось. — Ну как Тодд, справляется? — она начала разговор с повседневных фраз, надеясь издалека подобраться к сути. — Вроде неплохо, — отозвался Джамаль, обращая на подошедшую Сьюзен не больше внимания, чем на сидящую на пирсовой балке чайку. — Такие вещи лучше спрашивать у Лили, она в этом разбирается. — Наверное, ты прав. — Сьюзен выдержала короткую паузу. — Так как дела у твоей группы? На обеде ты был не очень разговорчивым. — Пока хорошо. Концертов в клубе хватает, даже приобрели несколько преданных фанатов, — он усмехнулся. Последнее замечание Сьюзен Джамаль проигнорировал. — Тут один продюсер заинтересовался нами. Говорит, что потенциал есть, даже протащил ночью на студию звукозаписи, чтобы мы записали свой первый миник. Нормальный, вроде, мужик, толковый. Правда, Лили немного бесится. Думает, что с продюсером мы прославимся и покатим в тур по Америке, где я обязательно найду себе какую-нибудь потаскуху. Сьюзен вслушивалась, пытаясь уловить оттенки их отношений в повседневных историях, но про себя отметила только то, как обыденно Джамаль звал Бена Лили, словно никакого Бена никогда не существовало. Умный, славный мальчик однажды приснился Сьюзен, и та, помешавшись на нем, забыла, что родила дочь. — Послушай, Джамаль, могу я задать личный вопрос? — наконец, Сьюзен открыла козырные карты. — Конечно. — Это может прозвучать странно, но ты уверен, что действительно любишь Бена? Я имею в виду именно Бена. Не Лили, а, знаешь, того мальчика, которым он был в детстве. — Лицо Джамаля было так же бесстрастно. Сьюзен продолжала. — Пожалуйста, не пойми меня неправильно, но я обратила внимание на то, что Бен слишком к тебе привязан. Все новости, что он удосуживается сообщать мне, прямо или косвенно связанны с тобой. Не уверена, что смогла бы назвать хотя бы пару его друзей, если бы меня спросили, кроме тех, что были в подростковом возрасте, да и то он с ними контактов не поддерживает. Я это говорю к тому, что, возможно, он придумал Лили и свое желание превратиться в женщину только для того, чтобы понравится тебе. Я знаю, что у тебя раньше были подружки. Можно было выдохнуть. Сьюзен словно вытащила наружу копившиеся долгое время подозрения. Задала все волнующие вопросы и теперь желала получить удовлетворяющие ответы. Что конкретно хотелось услышать, она понятия не имела. Что-нибудь вроде признания вины, заверения, что Джамаль исчезнет из их жизни и Бен придет в норму, вновь расцветет. Нет, подобное было невозможно, Сьюзен понимала. Счастье ее единственного сына было неразрывно связано с Джамалем. Наконец, последний все-таки нашел ответ на ее вопрос. — Сначала я так же думал. Заявил, что не гей, как раз перед несчастным случаем, думаю, вы понимаете, о чем я. — Сьюзен понимала. Час горестного помешательства она до сих пор не простила отцу. — Я относился к Бену, как к части привычного окружения: двоюродному брату, мальчику из хорошей семьи, с которым приходится водиться на сходках родственников, — а когда впервые увидел Лили, подумал, что лучше девчонки точно не встречу. Я влюбился в Лили, и чувствовал вину перед Беном. Со временем пришло понимание: Лили неразрывно привязана к Бену. Нельзя любить одну, не испытывая тех же чувств к другому. Сейчас я уверен, что влюбился бы в Бена и без Лили. Если вы думаете, что я давлю на него, призывая сделать операцию, то ошибаетесь. За сегодняшний день это была самая длинная речь Джамаля. Назвать ее удовлетворительным ответом на вопрос Сьюзен не могла. Она вдруг услышала в его словах укор в свой адрес. Решив, что зря затеяла этот разговор, Сьюзен замолчала, отступив на пару шагов и обратив взор на направляющееся к берегу судно. Подобно призраку, яхта летела, рассекая дымку серого неба. 2003 В больничной палате стоял стойкий запах спирта и смерти. Больничная палата надувалась белым пузырем вокруг его кровати и, казалось, ее стены готовы были вылезти сквозь открытое окно на свет божий, унося с собой одеяла, и простыни, и прозрачную змею капельницы, и Константина. Пришло время умирать, думал Константин, обводя водянистыми глазами комнату, жизнь подошла к финальной черте, и он хотел верить, что сделал за отведенное время все, что было в его силах, для себя, семьи. Для мира, должно быть, его достижений будет маловато, хотя сколько семей наслаждается крышей над головой благодаря его строительным проектам; до сих пор Константин считал каждый дом, построенный его стараниями, своим детищем. Постепенно взгляд его перестал блуждать, зацепился за сидящего рядом Бена. Того, что от него осталось. Скромный макияж, светлые, местами спутанные, прямо как у Зои, локоны парика обрамляли плечи, покрытые зеленым хлопковым платьем, приталенным лентой. Бен улыбался, нежно гладил его руку своей, другой рукой аккуратно придерживал на коленях небольшую сумочку. — Как ты сегодня себя чувствуешь? — Бен продолжал задавать вопросы, зная, что не получит ответа, просто чтобы заполнить тишину. Константин хотел бы ответить хотя бы на один вопрос Бена, сам бы задал парочку, но не мог. В какой-то момент его горло перестало выталкивать слова наружу. Теперь они сидели в черепной коробке, роились, словно пчелы, и задавали вопросы, отвечая на них, лишь самому Константину. — Врач говорит, что ты держишься молодцом. Обычно после удара люди долго восстанавливаются, а ты совсем как новенький. Бен вновь улыбнулся. В палате он сидел один, но Константин был уверен: Джамаль стоит снаружи, у дверей. Он всегда был рядом с Беном. Все тот же черный диковатый мальчик, сорняк, обвивший и вытянувший соки из прекрасного цветка рода Стассос, который Константин трепетно растил, как в детстве растил помидоры и лук-порей. Что ж по крайней мере две свои ошибки Константин безусловно признавал: первой был Билли, ставший жертвой собственного бунта, загнавшего его в порок, острослов и неблагодарный щенок, как однажды охарактеризовала его Сьюзен; второй ошибкой стала неосмотрительность самого Константина. Пропалывая землю вокруг цветка, он не заметил сорняк, не вырвал тот с корнем. В отличие от Билли, Бена он ошибкой не считал. Бен был идеально зревшим бутоном, набухающим, наливающимся ярким цветом, что по вине Константина повесил голову, сбросив лепестки. — Я попросила маму придти тебя проведать, но, похоже, она до сих пор злится, знаешь, из-за той нашей неудачной поездки на лодке. Но я ее обязательно уговорю, вот увидишь. Иногда Константин вглядывался в лицо девицы напротив и вновь видел в чертах знакомое лицо четырнадцатилетнего мальчишки, уверенно ведущего лодку в открытое море. Встречный ветер трепал солому волос, раздувал полы рубашки, нарумянивал тронутые загаром щеки и лоб. Стоя на носу, Константин ощущал дух свободы, исходивший от молодого поджарого тела. Неутомимый, волнующий. Желающий проломать плотную клетку ребер и вырваться наружу, распахнуть и обратить к свету тайный мир подростковых смятений. Устремив взгляд на напряженное лицо Бена, страшась отчаянной скорости, продолжавшей расти с немого позволения Бена, Константин сумел заметить проступающий в мальчишечьих чертах силуэт Билли, легкую дымку очертаний бунтарства его сына, завладевшего разумом внука. Рука Билли управляла, по ее приказу надувался парус, и Константин понял: Бен сломает связующие их цепь так же, как когда-то сломал ее Билли, обратившись в Вилла и навсегда выйдя из-под контроля отцовских уз. Эта же рука уверенно накренила лодку, заставив перевернуться. Заливаясь в уши, вода обняла старика и юношу, отпускать не желала, однако вытолкнула на поверхность буйки голов. В тот день Бен чуть не утонул, внезапно оставив Константина дрейфовать в белом теле, окруженном синевой воды. Поистине мальчика спасло чудо. С проходящего мимо катерка заметили обессиленное тельце подростка, отчаянно гребущего онемевшими руками, не желавшее отдаваться власти воды. Люди вернули Бена на берег. Случилось это уже после того, как Константин догреб до суши, — к счастью, в лодке были весла на случай непредвиденной ситуации — и все, а в особенности Сьюзен, сумасшедше носившаяся по берегу, заламывая локти и обвиняя Константина во всех смертных грехах, успели с ума сойти от мысли о его гибели. Переохлаждение и последующее за ним воспаление легких получил Бен в подарок от морских глубин. Больше ничего, никаких видимых изменений. Несмотря на это, Константина не покидало ощущение, что вода вернула им другого мальчика. Забрав Бена, она исторгла, сотворив по образу и подобию, человеческое существо — близнеца с обманчивой внешностью, сумевшего одурачить всех, в том числе родную мать. Спокойно проживая жизнь его внука, двойник насмехался над всем, что Константин успел сделать для цветка. Он переплетал свои нежные корни с корнями сорняка, увядая. Быть единственным, кто знал тайну, с каждым годом становилось все невыносимее. Иногда Константин ловил себя на страшной мысли, что необходимо избавиться от созданного морем близнеца, одним своим присутствием оскверняющего память погибшего Бена, но тут же заталкивал ее в глубь черепной коробки. Почему-то думать о смерти неправильного Бена оказалось вдвойне невыносимо. Со временем эта навязчивая мысль оставила Константина. Живой Бен оставался Беном, которого он прежде знал, и не был подделкой, даже если теперь не соответствовал его представлениям о мужчине рода Стассос. Бережно приподняв его голову, Бен взбил подушку, после чего вновь уложил голову Константина обратно, обвил тонкими пальцами кисть Константина. Тот ощутил тепло, перетекавшее в холодную старческую плоть; голова тонула в накрахмаленной белизне подушки. Вот так смерть приходила к людям, накрепко привязанным к дому, — наваливалась, придавливая к постели, и люди с наслаждением и кротким смирением принимали ее. Встретить смерть в ботинках никогда не воображалось им чем-то прекрасным, кто бы не утверждал обратное. Впервые Константину захотелось заставить язык шевелиться, напрячь голосовые связки и вырвать изо рта вопрос, спросить, как дела у Джамаля. Нельзя было вечно держать того за дверью, считая сорняком, ведь, несмотря ни на что, он оставался внуком Константина, сыном его маленькой девочки. Константин умирал. Кто знает, возможно, Сьюзен не успеет навестить его, даже если соберется. На исходе жизни ему не хотелось хранить в душе столь много негативных чувств и эмоций. Для семьи он сделал все, что смог. Константин Стассос сжал руку Бена, державшую его пальцы, в ответ. Он его любил. 2006 Она официально стала Лили Бернадетт Стассос, хотя до конца жизни полностью не слезет с гормонов. Новенькие документы лежали в сумке, зажатые между кошельком и ручным зеркальцем. Ей так же удалось отказаться от парика, короткие волосы со временем набрали длину и теперь доходили до плеч. Росли они медленно, периодически приходилось подрезать секущиеся кончики, вновь и вновь укорачивая. Лили уже давно не думала о себе, как о Бене, хотя в глубине души понимала, что Бен никуда не исчез, продолжая жить внутри Лили подобно тому, как сама Лили четверть жизни ютилась внутри Бена. Теперь они были квиты. И все же Лили понимала, что никогда не станет полноценной женщиной; Бен оставил ей весьма неприятный подарок. Ребенок. У них никогда не будет ребенка. Маленького сморщенного комочка плоти и крови, соединившего в себе их с Джамалем души. Росшего в ее чреве, после с криком вырвавшегося в большой интересный мир. Лили часто думала о том, как их ребенок стал бы познавать жизнь, с азартом испытывать ее на прочность. Поначалу весь окружающий мир ограничивался бы углами старого деревянного стола, служившего для пеленания, затем начал разрастаться; с каждым годом границы становились бы шире, раздувались, подобно наполненному газом шарику, — оклеенные обоями в цветочек стены небольшой квартирки в Беркли, асфальтовый круг улиц района, светло-голубая кромка воды залива Сан-Франциско — и, наконец, так раздобрели бы, что лопнули, расплескавшись по всей Америке, когда их ребенок достиг университетской скамьи и решил, что узость родного города и родительских дома чрезмерно давит на плечи и пора увеличить масштабы существования до целой страны, а то и мира. Он бы, этот смуглый, больше похожий на Джамаля, юноша с искрящимися ненасытными глазами устремился бы в Европу, Азию, Африку, и спустя несколько лет бесконечных путешествий вернулся в компании хрупкой маленькой японочки, упиваясь искренней любовью, и воскликнул: «Мама, ты не представляешь, как огромен этот мир!». Их с Джамалем ребенок жил в ее голове и потихоньку сводил с ума. Конечно, Лили слышала много скверных историй о детях, рожденных в союзах родственников, больных и немощных, но по большей части ей было плевать на эти истории. Сам факт невозможности выносить ребенка пугал ее гораздо больше. Лили боялась, что Джамаль, посчитав ее неполноценной, уйдет к другой нормальной женщине, коих было полно, обрекая на вечную одинокую борьбу с гложущими тоской и отчаянием. Нормальные женщины постоянно крутились вокруг Джамаля, словно хищники, готовые в любую минуту промедления вцепиться в свежую плоть когтями и забрать себе, хотя Джамаль, казалось, не находил в них ничего привлекательного, оставаясь довольно равнодушных к флирту. Таково следствие даже малой популярности. Лили не любила признавать, что ревнует. Периодически на нее накатывало это скверное чувство и подчиняло себе. Она утопала в ревности, как в болоте, пока ее не отпускало. Она поправила шляпу на голове, придавив к макушке, чтобы та не улетела, и подставила плечи ласковому калифорнийскому солнцу. Пляж шумливо копошился вокруг, усеянный людьми, как гроздь винограда ягодами. Часто ей думалось, что их с Джамалем жизнь крайне плотно связана с пляжами. Выбравшись из преступного таинства рощи, где тогда еще Бен частенько пачкал землей колени, упираясь лбом Джамалю в живот, они оказались на открытом пространстве песка, камней и воды, где каждый мог увидеть то, чем они занимались втихомолку. Прятаться больше не удавалось. Ее взгляд искал Джамаля. Вот он, как обычно, стоит у кромки, учит кидать «блинчики» незнакомого ребенка, что, увидев, как тот может, наверняка, попросил научить. Розовый закрытый купальник, до колен облепленные темными точечками гальки ноги, русые косички — девчонка лет семи стояла рядом с Джамалем, сжимая в кулачке плоский камень, внимательно наблюдая за тем, как Джамаль, чуть согнув ноги в коленях и развернув торс, метил в воду. Бросок. Тонкая лепешка камня полетела вперед и, соприкоснувшись с поверхностью воды, прыгнул насколько раз и, булькнув, исчезла. Победоносно вскинув руки, девчонка выкрикнула что-то вроде: «Класс! Теперь я». Сцена выглядела столь идеалистически, что у Лили засвербело в груди. «Чей это ребенок?» — подумала она. Какой-нибудь одинокой мамаши, что сейчас выплывет из-за зонтов в парео и шлепанцах, заприметив мужчину, сумевшего поладить с ее дочерью и вполне годного на роль отца. Нет, нет, нужно было срочно отбросить эти никчемные мысли. Лили не хотела быть мелочной, мнительной мразью, которая даже в невинном проявлении дружелюбия найдет повод для скандала. Поэтому она легла на полотенце, закрыв полями шляпы, будто бы от солнца, глаза. Когда Джамаль уселся на полотенце рядом, Лили открыла их, оттолкнув пальцем шляпу. Словно роса, россыпь соленых капель сверкала на темной коже Джамаля, путалась в ежике волос. Она вернулась в сидячее положение, подтянув колени к груди. Утопичная прелесть недавней сцены не давала покоя, и она решилась открыть рот, чтобы вытащить из него неприятный разговор, застрявший между зубами. — Джамаль, ответь мне, только честно, ты хочешь ребенка? Тот, стиравший воду с тела маленьким голубым полотенцем, на мгновение замер, свел брови к переносице, словно раздумывая. — В чем дело, Лили? Если ты расстроилась из-за того, что я показал Анжеле, как пускать «блинчики», то брось это. Просто она состроила такую грустную мину, умоляя посвятить в тайны сего мастерства, что я не мог отказать. Это никак не связано с моим желанием или нежеланием иметь ребенка. Анжела. Он произносил имя девочки так, словно они уже были давними друзьями, во взаимоотношения которых ее, Лили, не посвящали. Подавив негатив, клокочущий в груди, она сухо продолжила: — Ты не ответил на вопрос. На большой палец ее правой ноги, зарытой в песок, заполз муравей; она видела, как его маленькое черное тельце движется вверх к сгибу ее стопы, после сворачивает — и снова устремляется вниз, к песку. Горячая рука Джамаля легла на ее локоть, но сам он на нее не смотрел, предпочитая разглядывать горизонт. — Меня устраивает наша нынешняя жизнь, но, если ты хочешь ребенка, то я не против. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу иметь детей! Если ты так пытаешься перевести на меня стрелки, спрятав свои обвинения в моей неспособности его зачать за красивыми фразами, то лучше скажи прямо. Не хочу в один прекрасный момент узнать, что ты заделал дитя, какой-нибудь девице, танцевавшей в первых рядах на вашем концерте. — Послушай, у меня никогда не было цели завести ребенка, и, даже если бы я всю жизнь прожил бездетным, мое существование от этого не стало бы хуже или лучше. Но я хочу, чтобы ты была счастлива. Да, звучит банально, но я действительно этого хочу. И, если ты считаешь, что для счастья нам кое-чего не хватает, я не против приобрести недостающее. В конце концов, мы всегда можем усыновить ребенка. — Нет. Он будет совсем чужой. Ничего от нас. Ничего, кроме фамилии. Ребенок Лили уже существовал в ее голове, другого принимать она была не готова. Интересно, жила ли она сама в голове матери до того, как родилась на свет? Лили знала, что была желанным ребенком Сьюзен и что та довольно продолжительное время не могла забеременеть. — Тогда давай больше не будем поднимать эту тему. Перестань уже себе накручивать. И Джамаль, перевернувшись на живот, растянулся на полотенце. — Мы еще не закончили. — Нет, Лили, мы закончили. 2006 Джамаль был счастлив. Просто счастлив. Жить, находится рядом с Лили. Ему не нужен был никакой ребенок для того, чтобы в полной мере наслаждаться текущим вперед временем. Джамаль считал, что ему дано достаточно. Он только не знал, как втолковать столь очевидную истину Лили, забившую голову глупыми страхами. Не знал, как избавить ее от паразита эфемерного малыша, упорно тянущего соки из живого организма, и впервые с того дня, когда Бен на несколько часов стал для всех членов семьи погибшим, Джамаль ощутил нервный укол обеспокоенности, столь несвойственной ему, всегда невозмутимому и отрешенному. Лили пила слишком много успокоительного, иногда нарушая дозировку. В какой-то момент Джамаль упустил поводья; все, что он мог дать в утешение, объятия и поцелуи, редкие слова поддержки. Но этого было уже недостаточно. 2035 — Ты уверен, что нам нужно развеять их прах? Может, закажем совместное место в колумбарии? Поставим фотографию рядом с урной, украсим. Лили стояла рядом, сжимая замерзшими пальцами коробочку с прахом. Колючий северный ветер яростно трепал ее волосы, раздувал синий платок, всеми силами пытаясь сорвать с шеи, бросить на камни. Находится зимой на пляже было малоприятно. — Вилл и Гарри хотели этого. Сомневаюсь, что им понравилось бы ютиться в тесной ячейке. Разве кремация не была придумана именно для того, чтобы развеивать прах, сохраняя человеку свободу. С таким же успехом мы могли похоронить их в гробу вполне себе цельными. — Ну как знаешь. Тебе виднее. Ты всегда был ближе к дяде Виллу. Я его на дух не переносила, ты же помнишь. — В детстве — пожалуй. Но потом все изменилось. Ты любила его. Лили поджала губы, совсем как ее мать. На ее лице начинали хозяйничать пока несильно заметные морщинки: в уголках глаз, на лбу, от пазух носа до губ. Кроме Джамаля, никто не догадывался об их существовании, потому что ни один человек не изучал ее лицо столь долго. — Я любила его только потому, что ты его любил. Как и Кассандру, подумал Джамаль, ее ты любила тоже только потому, что она была близка мне. Как так вышло, что я был единственным, кто заслужил твою привязанность? Твою собачью верность? Даже твоя любовь к деду не была столь крепкой и долговечной. Приручил, я тебя приручил, подумал Джамаль, но вслух ничего не сказал. Подошел ближе, обнял за плечи, позволяя уткнуться носом в шею. Урна острыми углами уперлась Джамалю в живот. — Ты же не бросишь меня? Правда, Джамаль? — Конечно, нет. Перестань уже думать об этом. Столько лет прошло, а ты все еще ведешь себя как ребенок. Джамаль почувствовал, как Лили усмехнулась. — Помнишь ту рыбу, что ты нашел на пирсе? — Рыбу? — Да, да, ту здоровую. Ты тогда наблюдал за ней, лежа ничком на пирсе и во все глаза уставившись в воду, я нашла тебя позже. Большая красивая рыба, фунтов пять в длину. Серебристая чешуя ловила лучи солнца в том месте, где тень от головы Джамаля не заслоняла ее; губы безмолвно шевелились, ведая будничные истории невидимому слушателю на рыбьем языке, ему не доступном. — Помню. — Если честно, именно в тот момент, когда она начала двигаться, ужасно напугав меня, я поняла, что проведу жизнь с тобой и никак иначе. — Почему тогда? — Рыба, она была такой здоровой, словно могла проглотить целый мир, словно сама вмещала в себя мир или как минимум несла на спине. В тот момент я испугалась не рыбы, я как будто мира испугалась, а ты, напротив, продолжал смело следить за ней. Ты был бесстрашен, был готов к тому, что мир таков. Может перемолоть тебя, как песчинку. Может внезапно начать двигаться в любом неизвестном направлении и не остановится, пока не достигнет опасной глубины, далекой от поверхности. — Она замолчала. — Слегка претенциозно, не находишь? — Пожалуй. Джамаль потер ее по спине, создавая тепло. Забавно, что в каждой их встрече с самого детства можно было найти определенное предзнаменование, определившее порядок дальнейших отношений. — Ладно. — Лили высвободилась из его объятий, повернулась к воде. — Давай уже развеем. Вдвоем они открыли коробочку, наклонили торцом вверх; их пальцы соприкасались. Ветром уносились в воду остатки последнего из детей Мэри и Константина. Теперь в живых остались только они с Лили, у которых никогда не будет ребенка. Сто лет одиночества рода Стассос, наконец, закончились.