Воспоминания

Вокруг темно, тихо, как и всегда. Возможно, тишина могла бы насторожить или напрячь того, кто встретил ее внезапно. Однако для Гастера, который провел здесь уже бессчетно долгое количество времени, это не было чем то необычным. Скелет молча посмотрел в пустоту разноцветными зрачками. Он не знал, сколько времени прошло с того момента, как он угодил сюда. Но по его ощущениям прошло не меньше сотни лет. И все это время он был совершенно один. Один, в абсолютно пустом и черном пространстве. Однако, если отбросить это, было то, что бросало довольно слабые лучики света. Возможность видеть то, что происходит в другом мире. В мире живых. Это могло бы стать чем-то хорошим, но Гастер все еще считал, что лучше бы такой способности не было вовсе. Дело было даже не в том, что Гастеру было завистно видеть знакомое, будто родное Подземелье. Монстров, которые живут своей самой обычной жизнью, и прекрасно без него обходятся. Ему было больно вспоминать о своем прошлом. И совсем не потому, что воспоминания были плохими или мрачными. Нет. Наоборот. Те картинки, которые чуть ли не каждые несколько минут всплывали у него в голове, были одними из самых счастливых в его жизни, и именно от этого становилось больно. От осознания того, что буквально все жители Подземелья прекрасно обходятся без него, Душа начинала разлетаться на куски от боли. Главным образом потому, что ему не хотелось наблюдать за двумя конкретными монстрами. Возможно, от долгого одиночества Гастер начал создавать в голове небылицы, или так было на самом деле… Но ему казалось, что эти двое игнорируют факт его смерти. Однако каждый раз, когда он видел, что они разговаривают о нем, в тоне его младшего сына слышалась нескрываемая тоска. А старший становился более серьезным, что само по себе происходило не часто. Это дарило чувство непонятной радости. Они все же помнят о нем… Почувствовав боль в груди, Гастер прикрыл глазницы. «Не думай об этом, — сказал он себе. — от таких раздумий становится только хуже». Скелет вздохнул. Он не может быть с ними.

***

Гастер, окруженный голубоватым светом, делал записи на листке бумаги. Его зрачки то и дело глядели на сосуд, заполненный биораствором. В жидкости плавало существо, напоминающее чем то маленького ребенка. «Пока что все проходит без особых осложнений, — подумал скелет, потирая виски. — надеюсь, все пройдет удачно…» Гастер убрал планшет с записями в сторону, все острее ощущая слабость. Она не была для него чем то необычным — последние несколько месяцев слабость, мигрень, боль в грудной клетке, ладонях и, бывало, потери сознания, стали для него уже чем-то обыденным. Скелет до сих пор не выяснил причин такого резкого ухудшения своего самочувствия, но судя по показателям души, конец его медленно, но верно приближался. У перевернутого белого сердца появилась трещина, и одна небольшая часть стала темно-серой, почти черной. Трещину можно объяснить пережитком войны, но вот та черная часть… Скелет посмотрел на существо (или как он называл его про себя «Объект»), плавающее в биорастворе. Гастер осторожно, будто боясь разбить стекло, дотронулся до сосуда. Возможно ли создать существо, которое будет жить без души, но не использовать Решимость? Этот вопрос не давал ему покоя, и желая найти на него ответ, Гастер и начал этот эксперимент. Единственное, чему ему сейчас хотелось — того, что бы Объект жил, не имея при этом души. Возможно, такое желание конкретного результата можно было бы назвать одержимостью, но в голову Гастера невольно лезла мысль, что именно этот эксперимент может стать для него последним, если учитывать его ухудшающееся самочувствие. Скелет посмотрел на часы. Стрелка указывала на одиннадцать вечера. По большему счету, сейчас в лаборатории ему делать нечего, так что можно вернуться домой, в Сноудин. Надев пальто, и уже идя к лифту, что бы направиться наверх, Гастер, на самом деле, ожидал чего угодно. Своего обмера, резко вспыхнувшей боли… Однако он был совершенно сбит с толку, услышав… Стук? Замерев в полудействии, Гастер на какое то время ушел в свои мысли. Время позднее, и помимо него самого в лаборатории никого нет, тогда кто или что может стучать? Звук был похож на стук по стеклу, что было еще более странно. Повесив пальто обратно на вешалку, Гастер прислушался. Стук доносился из той самой комнаты, в которой стоял сосуд с Объектом. Не дай Бог с ним что-то происходит! Направляясь в нужное помещение, и держа наготове небольшую костяную атаку, Гастер приложил ладонь к специальному датчику, дверь открылась, и взглянув на сосуд, он едва ли не упал без чувств. Идя сюда он ожидал, что кто-то или что-то будет пытаться причинить вред Объекту, пытаясь разбить сосуд, но нет. Вместо этого сам Объект, сжав руки в кулачки, стучал по стеклу, кажется, пытаясь… Выбраться? Гастер закрыл и снова открыл глаза, желая убедиться, что происходящее не является игрой его воображения. За какие то пару секунд он испытал спектр всех возможных эмоций, остановившись, пожалуй, то ли на радости, то ли на волнении. Объект однозначно жив, но вопрос был еще и в другом: есть ли у него душа или все же нет? Скелет приблизился к сосуду, и Объект, завидев его, прекратил попытки выбраться, посмотрев на монстра, стоявшего по ту сторону стекла. Гастер напрягся, чуть нахмурившись. То, что Объект был скелетом, он знал, и тем более, изначально и задумывал его таким; гораздо проще создать существо, походящее на тебя самого. Однако Объект смотрел на него точками зрачков, горевшими в глазницах, столь похожими на… Его собственные. Гастер дотронулся до панели, нажал на нужную кнопку, и количество раствора стало медленно убывать. Воспользовавшись магией, что бы Объект не разбился, он перенес его на стол, и только сейчас заметил одну маленькую деталь: цвет его магии сменился с фиолетового на голубой. «Это уже слишком… — подумал Гастер, нахмурившись. — Единственная причина, по которой он мог измениться — смена основной черты характера, однако за последнее время я не стал терпеливее». Все еще хмурясь, Гастер, снимая с рук перчатки без пальцев, дабы заменить их нормальными, стал еще одним источником потрясения, уже которым за сегодняшний вечер. Не смотря на то, что его ладони несколько отличались от человеческих, и состояли, по сути, из сплошной квадратной кости, то сейчас… По центру ладони шел длинный, сквозной разрез, слегка расширяющийся к центру, напоминая чем то зрачки хищного животного. Это еще что такое… Гастер вспомнил, что последнее время у него, помимо грудной клетки болели и ладони. Причина боли ясна, однако откуда эти отверстия вообще могли взяться? Ладно, сейчас это не самое важное. Надев перчатки, и собираясь дотронуться до Объекта, Гастер вспомнил кое о чем. О сути своего эксперимента. Поднеся ладонь к объекту, ученый по началу испытал разочарование, а после шок, смешанный с ужасом. Душа у Объекта была, однако вместо того, что бы быть полностью белой… Одна небольшая часть была черной. Гастер сощурился, что-то припоминая, и едва не упал со стула. Эта часть находилась на том же месте, как и у его души — у острого края сердца. Взглянув на показатели здоровья, внутри Гастера что-то сжалось. Всего два десятых от Очка Здоровья… Неожиданно, ученого осветил блеклый голубой свет. Посмотрев на Объект, он увидел, что тот смотрит на него, и его левая глазница горит слабым, тусклым светом. Выражение лица и взгляд Объекта всем своим видом выражали крайне сильное, по настоящему детское любопытство. Некоторое время Гастер пытался прийти в себя, молча глядя на душу Объекта, не в силах подобрать нужные слова. К нему медленно начала доходить суть происходящего. Цвет его магии, совпадающий со свечением глазницы Объекта, черная часть души, эти отверстия на ладонях… Нет, нет, нет! После всего, что он пережил, это было бы слишком! И как будто этого было мало — эксперимент провален, но что еще хуже, так это то, что он создал не просто монстра с душой… Но с частью своей души. Гастер подпер лоб ладонью, заметив, что его глаз светится точно так же, как у Объекта. Их взгляды на секунду скрестились, и свет, исходящий из глазницы Объекта, стал ярче, а ученый ощутил что-то в грудной клетке. Это не было похоже на боль, которую он испытывал последнюю пару месяцев. Чувство заметно отличалось, и было больше похоже на что-то приятное, по костям будто разливалось что-то теплое. Объект протянул к ученому маленькие ручки, но тот был так глубоко у себя в мыслях, что не заметил этого. Тот оглядел Гастера, как бы изучая. Сам ученый сидел, нахмурившись, свечение и зрачки в его глазницах потухли. Уму не постяжимо. Как он мог допустить такую ошибку, буквально вложив в этого монстра часть своей души, так что, по сути… Нет, нет, и еще раз нет! Гастер почувствовал, как что-то сжало его ладонь. Посмотрев вниз, он увидел, как Объект, обнявшись с его ладонью, лежит, прикрыв глазницы, как будто засыпая. Ученый не понимал, как на это реагировать, но по его лицу скользнуло подобие блеклой, еле заметной улыбки. Скелет осторожно высвободил ладонь, однако стоило кончикам его пальцев отдалиться от тела Объекта, тот тут же открыл глаза, и непонимающим взглядом посмотрел на ученого. Дабы избежать возможной истерики с его стороны, Гастер наколдовал кисть руки, которые обычно использовал для помощи самому себе. Увидев летающую руку, Объект испытал явное недоумение, и протянул к ней ручки. Увидев, как тот обнимается с ладонью, Гастер вздохнул. Встав из-за стола, ученый, в первую очередь набросал запись в небольшой черной тетради, после задумался, что делать дальше. Взглянув на Объект, который, кажется, уже дремал, Гастер подумал, что завтра нужно будет встретиться с Азгором и Ториэль, рассказать им о провале эксперимента. Провале эксперимента… Что делать с Объектом? При удачном исходе, то есть отсутствии у него души, Гастер убил бы его в любом случае. Главная цель эксперимента — доказать, что жизнь без души возможна. Однако в этом случае… У объекта есть душа, он испытывает эмоции, чувствует… И уж тем более, он содержит часть его души, которая сейчас была не в самом лучшем состоянии, даже спустя после столько лет после войны. А это значит, что если объект умрет, то и самого Гастера может ожидать угроза. Не смотря на то, что его УР превосходил единицу, угроза собственной жизни со стороны Гастера была бы крайне глупой. Ученый подошел к столу. Объект мирно спал, обнявшись с рукой. Глядя на это, Гастер почему то улыбнулся. Он не до конца понимал, как воспринимать монстра, лежавшего на столе: как живое существо, вещь, провальный эксперимент, или как ХХХХ. — Что же мне с тобой делать? — тихо спросил Гастер, обращаясь больше к пустой комнате, но не смотря на это, он заметил, как Объект слегка шевельнулся, будто слышал его слова сквозь сон. «Вот и результат эксперимента…»

***

На следующий день Гастер направлялся к королевскому дому, по дороге обдумывая разговор с Азгором. Он не спал всю ночь, думая над неожиданной проблемой. Эксперимент не то что бы провалился, а еще хуже: он, сам того не подозревая, вложил в объект часть своей души. Гастер довольно долго размышлял над тем, стоит ли ему вообще убивать Объект, и если да, то для него самого это может обернуться плачевно, поскольку после войны его Душа довольно сильно пострадала, так что если и убивать его, то Азгору придется искать ему замену, ибо риск смерти крайне велик. Однако, Гастер не знал, как рассказать об этом королю. Он подозревал, что тот не разделит с ним идею об убийстве Объекта, ведь Гастер, по сути, создал ХХХХХХХ, а у Азгора и Ториэль их двое. Ни на какие другие мысли в голове просто не оставалось места. Азгор явно подготовился к его приходу. Гастер понял это, едва переступив порог дома, и сразу ощутив запах свежезаваренного чая. Из кухни послышался знакомый, дружелюбный голос: — Оу, приветик! Ты уже здесь? Гастер, повесив черный плащ на крючок вешалки, отвел от нее взгляд, увидев Азгора, и уже приготовившись говорить то, о чем было задумано. Это давалось нелегко, поскольку Гастер знал, что ему самому будет тяжело сказать это. Они прошли в гостиную, место, где обычно и разговаривали. Первые минуты протекли в молчании, пока Гастер смотрел на огонь в камине, пытаясь собраться с мыслями, но от необходимости начать его избавил Азгор: — Я знаю, Вин, что ты хотел поговорить не об этом, но я должен спросить: твое состояние не улучшилось? Гастер, до этого смотревший на полыхающие угли в камине, поднял на короля недоуменный взгляд. Он до сих пор не мог понять, почему Азгора волнует его самочувствие. С чего вдруг эта забота? — Улучшилось или нет, точно не скажу: с момента последнего наблюдения прошло довольно много времени. — суховатым тоном ответил Гастер, переходя к главному, и чувствуя явное волнение. — Сейчас это неважно, речь не о моем здоровье. Речь о том, что Вам, возможно, в скором времени придется искать мне замену. Удивленная, если не шокированная реакция Азгора была предсказуемой. Он явно пытался понять, с чего это вдруг королевский ученый то ли уходит в отставку, то ли еще что нибудь. Гастер заметил, как между бровей Азгора пролегла морщинка, но сказал он только краткое: — Поподробнее. — Думаю, лучше начать издалека… — сказал Гастер, обращаясь скорее к самому себе. — Вы ведь помните о моем последнем эксперименте, так ведь? — Можно ли создать существо, которое будет жить без души, но не использовать Решимость. — быстро выговорил Азгор. — Судя по твоему тону, он провалился, то есть, ты имеешь ввиду, что у него есть душа? — Если бы у Объекта была бы обычная душа, все было бы намного проще. — с грустным смешком ответил Гастер. — Дело в том, что во время его создания, я вложил в него часть своей Души, и поскольку собираюсь убить его, как и было изначально запланировано, то и сам могу смертельно пострадать. Ученый умолк, а Азгор, видимо обдумывал услышанное. Спустя пару минут молчания он медленно спросил: — То есть, ты хочешь сказать… — протянул он, глядя на ученого. — что создал себе… Сына? Гастер, до этого находившийся где-то в своих мыслях, при упоминании Азгором последнего слова содрогнулся всем телом. Нет, нет, и еще раз нет! Он ему не отец! (Нужно сказать, что абсолютно все факты и подтверждения говорили об обратном, однако Гастер все еще отказывался верить, будто отрицая произошедшее мог хоть как то его поменять.) — Гастер, ты в порядке? — В относительном, — сжав зубы и потирая ушибленный локоть, сказал ученый. На самом деле, он сам не знал, что с ним такое. Вероятно, все дело было в Объекте и тем самым отрицании происходящего. — Возможно я задену тебя этим вопросом, но… Вин, почему ты хочешь именно убить его? Вот и она. Та самая тема, о которой Гастер вообще не хотел говорить, но, видимо, придется. — Потому что, если бы эксперимент пошел по плану, то Объект в любом бы случае ждала смерть. — Ты не был таким жестоким, Вин. — в тоне Азгора слышалось явное беспокойство. — Почему ты хочешь именно убить его? — Что лучше: смерть, или жалкое существование в виде пустой оболочки, не способной ничего испытывать? — ответил Гастер вопросом на вопрос. — Это никак нельзя назвать жизнью, а моя цель — доказать, что создать существо, которое может существовать без души, возможно. Договорив, Гастер ощутил сильную головную боль. Он слегка сморщился, но больше не подал виду, что что то не так. Однако, как бы то ни было, Азгор явно не считал, что все в порядке, но, кажется, решил перевести разговор на другую тему: — Кстати, а как идут дела с Ядром? Удачно, я надеюсь? Гастер хлопнул себя ладонью по лбу. В последнее время он был чуть ли не одержим своим последним экспериментом, так что мысли о Ядре у него совсем вылетели из головы. — Гастер! — в голосе Азгора слышались одновременно недоумение, и страх. — Что у тебя с руками? Ученый перевел на ладони усталый взгляд. Со вчерашней ночи они не изменились, однако отверстия в них невесть почему стали выделяться четче. — На создание провального эксперимента я, сам того не понимая, отдал часть души и часть себя соответственно. — сухо сказал он. Некоторое время они оба молчали. Взгляд Азгора, направленный на Гастера, выражал страх и удивление, казалось, он не понимал его. Гастер же, напротив, по своему обыкновению оставался спокоен, что шло, нужно сказать, в противовес с его эмоциями и сильной головной болью. — Гастер, — наконец сказал Азгор. — учитывая все это… Ты не думаешь, что тебе пора отдохнуть? Еще лучше. Сейчас меньше всего на свете Гастер хотел уйти в отпуск. Да и о каком отдыхе может идти речь, когда ему, во-первых: нужно продолжать работу над Ядром, и во-вторых: наконец добиться нормального результата последнего эксперимента?! — Нет, не думаю. — коротко ответил ученый, вставая из-за стола. — Извините, Ваше Величество, но мне в любом случае нужно продолжать работу. — Гастер! — король слегка повысил голос. Вся эта чепуха ему порядком надоела. — Ты и так заработался! Я уже боюсь спрашивать о том, сколько ты не спал. И поверь, я уверен, что такими темпами ты рано или поздно перетрудишься. Так что, послушай меня, Вин: ты берешь себе отпуск на ближайший месяц. И я не приму твоих отказов. Гастер на это только вздохнул. Он ожидал подобного приказа; в конце концов, такое происходило уже не в первый раз. Поправляя белый шарф у себя на шее, ученый находился в странном подобии полудремы. Мозг как будто уже был в лаборатории рядом с Объектом, а тело все еще находилось здесь. Стоп, если он так часто думает об Объекте, не означает ли это, что он дорожит им? Гастер быстро свел это к тому, что не хочет, что бы с ним самим что-то случилось. Уже собираясь уходить, Гастер остановился от руки, легшей ему на плечо. Он обернулся. За ним стоял Азгор, со странным выражением на лице. — Послушай, — тихо начал он. — я понимаю, что ты не был готов к таким событиям, но… Присмотрись к нему и… Дай ему шанс. Гастер просто молча смотрел на короля. Ему не требовалось объяснений, что бы понять, о ком именно тот говорит. — Постараюсь, — коротко ответил он. — но не обещаю, что получится. После этих слов Гастер исчез, в следующую секунду оказавшись в своей лаборатории. Он ощутил неприятное головокружение. Его душа сейчас находится, условно говоря, на краю скалы, так что лучше ближайшие месяцы не злоупотреблять телепортацией. Войдя в комнату, где стоял сосуд с Объектом, Гастер застыл на пороге, молча глядя перед собой. Разговор с Азгором дал несколько поводов для размышлений, над которыми ученый сейчас ломал голову. Гастер, находясь у короля дома, понял, что сейчас он ведет себя как никогда глупо. Да, у него было одно единственное оправдание: родство с Объектом стало известным абсолютно неожиданно, но даже оно не отменяло тупость его поведения. Гастер отрицал очевидное так, как только можно, так что не означает ли это, что он просто убегает от ответственности? Что он просто-напросто отказывается от того, что возможно и случилось бы рано или поздно? Гастер сам не знал, почему так поступает. Однако, те слова, которые он сказал Азгору… Его не покидало ощущение, что говорил он их скорее себе, чем ему. Он не обещал самому себе, что привыкнет к Объекту, и начнет принимать его именно как… сына, а не просто неудавшийся эксперимент. Однако, попытаться то можно, чем он рискует? Ученый подошел к сосуду. Объект плавал в растворе, закрыв глаза. Гастер обратил внимание на то, что не заметил до этого: Объект слегка улыбался. Странно. Может, ему просто снится что-то приятное? Нажав на нужную кнопку на панели, ученый переждал некоторое время, пока раствор хоть немного стечет. Гастер осторожно взял Объект на руки, не сколько боясь его разбудить, сколько боясь поранить. Ощущение было крайне странным, другого описания Гастер бы при всем желании не нашел. Частью сознания он понимал, что это, по сути, неудавшийся эксперимент, однако что-то внутри говорило об обратном. Было ощущение какой то странной теплоты где-то глубоко, и Гастер неожиданно для себя понял, что улыбается. Почему, он сам и не знал. Некоторое время Гастер просто смотрел на него, но сам не понимал, чего ждет; возможно того, что Объект проснется, либо же просто продолжит спать, как и сейчас. Тот, видимо, поняв сквозь сон, что лежит у кого-то на руках, вжался головой в грудную клетку ученого. Он вздохнул. Что будет дальше… Через несколько минут такого бессмысленного глазения, Гастер завернул Объект в одеяло. В Сноудине, все-таки, холодно. Да, если его самого это не слишком беспокоило (не смотря на то, что такой казус как «метель» он недолюбливал до сих пор), то у Объекта нет даже единицы здоровья, так что его может убить вообще все, что угодно. Хм… «У Объекта»… Если Гастер собирается принять его как… как сына, то не разумнее ли дать ему имя? Пожалуй, да, и, тем более, стоит учесть тот факт, что это может увеличить эмоциональную привязанность, но… Нет, не сейчас. Немного позже. Гастер невольно удивился, что за время его пребывания в лаборатории Объект ни разу не открыл глаза. Однако, он несомненно жив, иначе здесь вместо скелета лежала бы горстка праха. Но все же… Это тревожило. Гастер поймал себя на мысли о том, что проявляет к Объекту явную заботу, раз уж обращает внимание на такие мелочи. Выходит, что он сам… Любит его, хоть и не понимает своих же действий, всячески пытаясь это отрицать. Телепортировавшись к себе домой, Гастер взглянул на Объект. Тот зашевелился и открыл глаза. Мальчик посмотрел на него, и по лицу Гастера проскользнула улыбка. У Объекта был такой взгляд, который обычно появляется у тех, кого разбудили посреди ночи, при этом без всякой на то причины. Объект, кажется, через некоторое время понял, что находится не там, где раньше. — Ты у меня дома, — тихо сказал Гастер, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Он чуть было не сказал «сынок», но сдержался. Гастер не думал, что сейчас сможет называть Объект «сыном», при этом так, чтобы его самого не коробило от звуков этого слова. Зайдя в свою комнату, взгляд Гастера невольно скользнул по собственному отражению в зеркале. В голову влетела мысль, что Азгор, возможно, прав на счет того, что ему нужен отдых. Лицо его, выглядящее крайне уставшим, и, вдобавок ко всему, пустые глазницы в сочетании с кругами под ними, возможно, могли кого-то насторожить или даже напугать, но для Гастера, пожалуй, это был сигнал о том, о что ему, все-таки, нужен отдых, хоть ученый сам так не считал. Положив Объект на кровать, Гастер улегся рядом с ним. Хоть он и сам не понимал, почему так реагирует на разные действия Объекта, но глядя на то, как он с искренним любопытством оглядывает вообще все, что находилась в поле его зрения, Гастер невольно улыбнулся. Через время он понял, что засыпает, но противиться сладостной дреме был уже не в силах.

***

Проснулся Гастер через несколько часов. Он знал, что сейчас должно быть уже темно, но не торопился открывать глазницы. Ученый чувствовал себя как то странно. Возможно, дело было банально в том, что он просто выспался впервые за последние недели, но Гастер чуть ли не подсознанием понимал, что дело было в чем-то ином. Услышав странный шорох, он открыл глаза, некоторое время привыкая к окружающей темноте. Не найдя Объект, он чуть забеспокоился, но через пару секунд снова услышав этот шорох, понял, что его дергают за рубашку. Опустив взгляд вниз, Гастер понял одну маленькую деталь: он лежал, прижав Объект к груди, а тот, то ли из любопытства, то ли из каких-то иных побуждений дергал пуговицы на его рубашке. Ну, теперь хоть понятно, что его разбудило. Стоп! Что Гастера действительно смущало, так это положение, в котором они оказались. Да, это можно оправдать тем, что такое положение он принял во сне но… Нет, так просто Гастер объяснить происходящее не мог. Казалось, в сотый раз думая над тем, что он невольно проявляет к Объекту заботу и дорожит им, Гастер не сразу заметил, что тот смотрит на него. Взглянув в его глазницы, он тихо сказал, обращаясь, скорее, не к объекту, а к себе: — Долго же тебе пришлось ждать, пока я проснусь? — зрачки Объекта чуть сверкнули, но что это значило, Гастер объяснить не мог. Он попытался отстраниться, что бы разорвать неловкое лично для самого себя положение, но через несколько секунд прекратил это: стоило только Гастеру разорвать расстояние между ними, по щекам Объекта потекли слезы. Быстро поняв, что истерика это самое последнее, чего бы он сейчас хотел, Гастер вернулся в прежнее положение, параллельно с этим вытирая Объекту слезы кончиком одеяла, и тихо шепча: — Не беспокойся, ты со мной. Объект через время перестал плакать, а Гастер задумался кое над чем. Над словами Азгора. «Почему ты хочешь именно убить его?» Если так подумать, то мысль об убийстве Объекта была не менее глупой, чем отрицание происходящего. По факту, да, ему приходилось убивать и повышать УР, ведь на войне компромисс, по большей части, бесполезен. Однако не стоит забывать об одной мелкой, но очень важной детали: абсолютно все, кто умерли в битве с ним, были Людьми, по сути его врагами. Но при этом Гастер ни разу за всю свою жизнь не убил Монстра, хотя некоторые могли посчитать иначе, учитывая род его деятельности и в целом едва ли не вечное, даже слегка пугающее спокойствие и настойчивость. Так что… Гастер взглянул на Объект. Тот прижимался к нему, и, возможно, ученому просто казалось, но в воздухе будто повисло легкое напряжение. Он обнял его, слегка прижав к себе, и почувствовал, что Объект явно расслабился. Смотря на него некоторое время, Гастер вскоре услышал тихое сопение. Ученый вздохнул. Что уж тут отрицать, к таким обстоятельствам, начиная от появления Объекта и заканчивая внезапным отпуском, он был не готов, но, учитывая факт того, что у него, по сути, появился ребенок, он понимал, что ему явно будет чем заняться.

***

На следующее утро, пока Объект еще спал, Гастер проснулся от телефонного звонка. Еще не до конца понимая, что происходит, он снял трубку, выходя в коридор: — Я слушаю, — сказал он, и при этом до него дошло, что он не знает, с кем говорит. Но мягкий голос, ответивший ему в следующую секунду, он сейчас же узнал. Его было невозможно спутать. — Ох, Вин, я очень этому рада. — сказала Ториэль, в то время как Гастер потер череп, пытаясь понять смысл ее слов. — Судя по тону, ты наконец выспался. — Это уже заслуга короля, Ваше Величество. — ответил он, до сих пор не понимая, почему Ториэль так рада этому факту. Да, она была известна своей действительно материнской натурой, но такое внимание к своим подчиненным Гастер всегда находил странным. В конце концов это его здоровье, и почему Ториэль это так беспокоит — неясно. — Гастер, прошу, оставь этот официоз. В конце концов, ты не на работе. — сказала Ториэль, заставив ученого ненароком вспомнить о внезапном отпуске. Что уж тут говорить, Гастер не привык к внеплановым выходным, в то время как плановые у него были расписаны едва ли не по секундам. — Вин, — королева, кажется, решила перейти к главному. — как ты себя чувствуешь? — С того момента, как я выяснил причины, все стало немного лучше. — ответил Гастер, при этом задумавшись, знает ли Ториэль об Объекте, или нет. — Да, говоря об этом, — королева вздохнула. — Азгор рассказал мне о вашем разговоре. — Гастер ощутил что-то вроде дурного предчувствия. С одной стороны, стоило предполагать, что Ториэль собирается говорить именно на эту тему, но с другой он чувствовал, что ему неприятно разговаривать с кем то об Объекте. — Скажи пожалуйста, ты все еще думаешь… Убить его? — Могу ли я это сделать? Да. Буду ли? Нет. — суховатым тоном ответил Гастер, тихо открывая дверь. Объект все еще спал. — После некоторых размышлений я изменил мнение по этому поводу. — Ох, замечательно, — Гастер услышал в голосе Ториэль улыбку. — послушай, Вин, говоря о… О нем… Ты не хочешь, что бы мы оба помогли тебе? «Чем дальше, тем лучше, — подумал Гастер, спускаясь в кухню. — сначала Азгор с отпуском, жена далеко от него не ушла». — Нет, благодарю, Ваше Величество. У вас обоих и так проблем хватает, нечего беспокоиться на счет меня. Я справлюсь. Не волнуйтесь об этом. Ториэль в ответ на это только вздохнула. Все же, за те долгие годы, что Гастер отработал Королевским ученым, она поняла, что спорить с ним, это все равно, что говорить со стеной. Раз уж Гастер решил что-то сделать, то отговаривать его бесполезно. — Что ж, как скажешь. И, на будущее… Обращайся, если тебе что-то понадобится. Я помогу тебе, не сомневайся. Ториэль повесила трубку. Она не называла причины, но Гастер понимал, о чем именно она говорит. Он вздохнул, ставя чайник на плиту. Почему Азгор и Ториэль о нем заботятся?

***

К концу августа Гастер понял, что начало месяца поделило его жизнь на до и после. Еще пару месяцев назад он и подумать не мог о том, что у него в ближайшем времени появится ребенок. Но сейчас… Ученый понял, что привязался к своему «неудавшемуся эксперименту», при этом очень сильно. Подумав над тем, стоит ли убивать его или оставить в живых, он выбрал второе. И, на самом деле, Гастер не мог сказать, что это худшее решение в его жизни. Да, это было не легко, но он не привык делать или решать что-то, что требует от себя простого решения. К тому же, в этом деле не последнюю роль сыграла и совесть. Да, хоть смысл УР и был в том, что ты становишься к насилию все более холоден по мере увеличения счетчика, но… Убивать того, кто без тебя выжить не способен, да и в целом доверяет тебе… Гастер признал, что в такой «семейной жизни» что-то есть. По крайней мере, он теперь не один. Да, мальчик в таком возрасте еще не понимает, что испытывает его отец на самом деле, но, по крайней мере, Гастер знал, что у него теперь есть причина, из-за которой он может забыть о проблемах, связанных с работой. Ученый думал об этом, составляя небольшую таблицу в блокноте. Была у него крайне дурацкая привычка: записывать, как прошел тот или иной месяц, так сказать, подводить итоги. Его сын лежал рядом, глядя на то, как отец записывает. Он поднял вверх левую руку, начав сгибать и разгибать кисть, явно пытаясь повторить за движениями отца. Гастер, периферийным зрением заметив это, улыбнулся: — Санс, что ты делаешь? Мальчик крайне недоуменным взглядом посмотрел на отца, как бы пытаясь сказать «А к кому ты обращаешься?» Гастер, на самом деле, растерялся не меньше. Пока он писал, в голову, помимо прочих мыслей, лезли раздумья о таком существе как Сансара, и, судя по всему, в какой то момент, обращаясь к сыну, он сократил это имя до более короткого и простого «Санс». До него самого дошло, что он до сих пор не дал ему имя. Что ж, кажется, час пробил? — Это ты, сынок. — Гастер слегка похлопал его по голове. Мальчик, кажется, все еще был удивлен, но после нескольких секунд улыбнулся чуть шире. Он хихикнул, пытаясь перехватить отцовскую руку. Говоря честно, почти постоянная улыбка сына Гастера по началу напрягала, но потом ученый принял это как должное. В конце концов, он и сам почти всегда ходит со спокойным лицом, независимо от того, что он на самом деле испытывает. Гастер глянул на часы. Почти девять вечера. — Пойдем, Санс, — он поднял мальчика на руки. — тебе уже пора спать. Уложив сына в кроватку, Гастер направился к себе в комнату. Он улыбнулся. Возможно, такое имя звучало странно, но это, в конце концов, его сын, и Гастер имеет полное право так его назвать. Хм, Санс… Звучит интересно. Да и им обоим нравится, так что, почему бы и нет?

***

Гастер устало потер череп, прикрыв глазницы. Когда он только создал Санса, и у него начались проблемы со здоровьем, он думал, что хуже этого ничего быть не может. Оказалось, что может. Ученый снова взял в руки ручку, продолжив писать: «Конечно, события последних шести месяцев оставляют желать лучшего. Впрочем, зачем я преуменьшаю, они прошли просто ужасно. Конечно, самым громким событием является… Смерть обоих детей короля. Да уж… Начиналось все с болезни его приемной дочери. Что стало причиной, ни я, ни остальные понять не смогли. Девочка прожила всего месяц после начала болезни. Однако, ее последнее желание, о котором мне недавно сказал Азгор, если честно, ввело меня в ступор. Она хотела увидеть цветы из ее родной деревни… Странно, конечно. Нам доводилось встречаться и говорить несколько раз, и по ее расплывчатым намекам, я понял, что она… Не слишком сильно любила людей, так или иначе. Девочка упоминала, что скорее погибнет самой ужасной смертью, чем вернется в родную деревню. И перед смертью она желает абсолютно противоположное…» Поставив многоточие, Гастер закрыл глаза. Как это все запутанно… Дитя говорит одно, а делает другое. Это как то слишком, учитывая тот факт, что девочка для своих двенадцати лет была довольно умна и образована, так что такие перепады были уже не странными, а какими то подозрительными. «Насколько я понял, сын короля поглотил ее душу, после чего прошел через барьер… Однако, что с ним произошло на поверхности, кроме того, что его атаковали люди, неизвестно. Даже странно, что с такой невероятной силой он не уничтожил их… Впрочем, Азриэль никогда не был жестоким. После смерти детей королева ушла в Руины… Это тоже не добавляет происходящему веселья. Весь народ был ни то в шоке, ни то в огорчении от этой новости. Смерть человека и принца, еще и уход королевы… Полный ужас. Я и сам сейчас не в лучшем состоянии, если признать. Работа с Ядром и прочие мелкие проекты застопорились, впрочем, никто не удивлен моим состоянием. Все сейчас в отчаянии…» Скелет вздохнул. Проблемы касаемо работы не являлись для него какой-то большим стрессом, ибо за свои десятилетия существования то же Ядро ломалось или как то выходило из строя каждые несколько недель, если не чаще, да и в целом это устройство было крайне капризным. Однако, когда ты находишься в подавленном состоянии, и даже в отчаянии, любые трудности в жизни будут казаться гораздо более сложными и тяжелыми, чем они есть на самом деле. На самом деле, было кое что, заставляющая немного отвлечься ото всей этой «Подземной суматохи». Уже впрочем, можно было догадаться, что именно. Гастер улыбнулся, поднеся ручку к листку бумаги: «Не думаю, что этому есть место здесь, но Санс, кажется, понимает, что мне грустно. Каждый раз, когда он смотрит на меня, у него в лице появляется что-то наподобие странной горечи. Это даже несколько странно — он такой маленький, но, кажется, понимает, в чем дело (я про свое состояние). Нужно сказать, что он и все его успехи сейчас единственное, что хоть как то меня радует. Спасибо, сынок…» Вспоминая о сыне, который сейчас мирно спал у себя в комнате, Гастеру в голову пришел довольно… Странный случай в лаборатории. Что бы совсем уж не стать серым и крайне грустным существом на фоне общего отчаяния, ученый часто вспоминал о Сансе. Гастеру казалось, что это добавляет ему каких то сил. Однако был у этого один небольшой минус: то, что такие воспоминания почти всегда заставляли его улыбаться. А учитывая обстановку в Подземелье, хоть одно действительно радостное лицо можно было встретить крайне редко. Собственно, именно на этой почве и произошел тот случай. Его помощник заметил, что он последние пол года какой-то… странный. Всем грустно, а Гастер то и дело выглядит радостным. Как сейчас в голове звенел тот самый вопрос «Вы точно в порядке, Вин Дингс Гастер?» Ученый нахмурился. Он не любил, когда к нему обращались по имени, и, пожалуй, единственными, кто так его звали, не получая в ответ негативной реакции, были Азгор и Ториэль, да и терпел это Гастер из элементарного уважения. Ученый помнил, что в тот момент промолчал, через время переведя стрелки. Он не считал, что его семейные дела должны касаться хоть кого-то, кроме него самого. Почувствовав головную боль и сопутствующую ее слабость, Гастер поднес ручку к бумаге, дописав к записи только короткое: «Надеюсь, что мы скоро выпутаемся из этой ситуации… 5.15.1990». Закрыв дневник и убрав его в ящик стола, Гастер открыл дверь в детскую, стараясь при этом не шуметь. Санс мирно спал, тихо посапывая. Ученый сам не знал, почему, но всегда, перед тем, как отправиться спать, он проверял, все ли хорошо с сыном или нет. Вероятнее всего, он просто беспокоился о нем. Иного объяснения попросту не было.

***

Спустя несколько лет (если быть точным, через четыре года, которые, впрочем, по ощущениям тянулись как десять), Гастер, как всегда вернувшись домой, был, на самом деле, неприятно удивлен и взволнован, обнаружив, что Санса в своей комнате не было. Обычно, по его приходу он часто сидел там и играл, либо же пытался что то читать. Однако в этот раз там никого не было. Куда он мог деться? Впрочем, одна мысль есть, крайне безумная и странная, но все же. Направившись в свою комнату, Гастер в глубине души понимал, что Сансу, по большему счету, делать там нечего, однако есть то, что могло заставить его туда пойти. Книги. Да, возможно, кому то другому мог показаться странным тот факт, что четырехлетнего ребенка так или иначе увлекает наука, но только не Гастеру. Сам он понимал, что, по большей части, Санс это, можно сказать, унаследовал, но и сам, на самом деле, был удивлен, когда придя с работы, застал сына за чтением теории магии. Открыв дверь, Гастер испытал сначала облегчение, а после едва не рассмеялся. Его глазам предстала довольно интересная картина: Санс сидит на полу возле книжного стеллажа, и с явным увлечением читает книгу по физике (которая, кстати, почти превосходит его самого по весовой категории). Услышав щелчок открывающейся двери, Санс поднял голову, и, заметив на пороге комнаты отца, поднялся, подбегая к нему: — Папа! — Гастер еле заметно вздрогнул. Он так и не привык за эти два года, что Санс называет его «папа». Впрочем, с другой стороны, как ему еще обращаться к собственному отцу? Гастер поднял сына на руки. Мелкая деталь, конечно, но она всегда его забавила: в моменты радости зрачки Санса менялись с точек на звездочки. — Что ты тут делал? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Я читал. — просто сказал Санс, указывая пальцем на лежавшую на полу книгу. — Оно и видно, — слегка посмеиваясь сказал Гастер, переводя взгляд на сына. — прости, но мне больше интересно, как ты ее вообще достал? — Она лежала в самом низу, — пояснил мальчик. — я ее до кровати не донес. Она очень тяжелая. — Ох, Санс, — все еще посмеиваясь, тихо сказал он, щелчком пальцев призывая пару рук, которые убрали книгу на полку, после чего исчезли. — А я тоже так могу? — полюбопытствовал Санс, глядя на то, как книга становится на свое место, и одновременно с этим пытаясь щелкнуть пальцами. — Нет, не можешь, — Гастер как бы оценивающе посмотрел на сына, выходя из комнаты. — начиная с того, что что-бы… Атаковать и в принципе выпускать магию ты еще не дорос. Ну и после… Я создал эти руки из-за проблем со здоровьем, а с тобой, к счастью, все в порядке. — Ну… ладно, — сказал Санс, в конце концов прекратив попытки щелкнуть пальцами.

***

На улочках небольшого городка крупными хлопьями падал снег. Было уже почти совсем темно. Глядя в окно, у Гастера создавалось ощущение, что он сидит где-то в темных пещерах Водопадья, и смотрит на кристаллы, напоминающие звезды. Они точно так же блестят на потолке, непрерывно двигаясь… Поймав себя на мысли о том, что он больше смотрит в окно, чем слушает, Гастер слегка дернул головой, отведя взгляд от окна. Ученый, улыбнувшись, посмотрел на сына, сидящего у него на коленях. Тот увлеченно шептал, иногда сбиваясь: — И потом уже все. — закончил он, посмотрев на отца; интересно, как он отреагирует? Гастер улыбнулся чуть шире: — Это замечательно, Санс. — сказал ученый, слегка похлопывая сына по голове. С того момента, когда Санс научился более-менее нормально говорить, Гастер кое-что придумал: теперь каждую ночь, перед тем, как лечь спать, они оба тихо шептались, рассказывая о том, как прошел их день. — Как я понял, тебе понравился рассказ короля о звездах. — Угу, — Санс кивнул. — я никогда их не видел. Это здорово? Гастер задумался. С одной стороны да, но с другой… По факту, это просто скопление газа, и ничего более. Однако как-то расстраивать Санса, и выпускать весь свой цинизм наружу ему не хотелось. Ученый ответил: — Здорово. Но только не в те моменты, когда пытаешься понять, нравится ли тебе астрономия, или все-таки нет. — А кто это? — Не «кто», а «что», Санс. — ответил Гастер, чуть усмехнувшись. Видно, мальчик подумал, что речь идет об отношении к какому-то монстру. — Если говорить просто, то это наука о звездах, да и вообще о небесных телах. — В небе что, летают скелеты? — вид у Санса был искренне недопонимающий, но при этом было понятно, что тема, на которую они заговорили, вызвала у него интерес. — Нет, не летают. — Гастер уже не старался скрыть смешок. — В космосе вообще нет скелетов. — У него очень печальная жизнь, — крайне тихо, почти и не слышно, сказал Санс. — Дитя, под «телами» подразумевались планеты, астероиды, кометы и прочее. — Гастер пытался не рассмеяться. Он счел, что не стоит пояснять сыну, что космос — не живое существо, и жить, в прямом понимании этого слова, он не может. Иначе, в противном случае Санс ляжет спать в половине третьего ночи. — Расскажи об этом еще! Мне интересно. — попросил Санс, глядя на отца. — Не сейчас, сынок, — Гастер поднял мальчика на руки, уложив его в кровать. Он улыбнулся. Довольно забавно, что Санса заинтересовала эта тема, с учетом того, что его первым словом было нечто, как раз связанное с астрономией. — тебе уже пора спать. Но если ты хочешь, мы оба можем выбраться в Водопадье. В пещерах есть кристаллы, очень похожие на звезды. Так что мы можем посмотреть на них, когда появится время. — Пойдем! — Санс попытался вылезти из-под одеяла, но остановился, когда отцовская ладонь легла ему на плечо. — Не сейчас, Санс, — повторил Гастер, но уже более строгим тоном, нежели ранее. — тебе нужно спать. Мальчик, видимо, поняв, что спорить бесполезно, только молча кивнул. — Хочешь, что бы я почитал тебе? — спросил Гастер, бросив взгляд на книжный стеллаж. — Не надо. — Санс отрицательно покачал головой, залезая под одеяло. — Ты тоже иди спать. Гастер улыбнулся, похлопав сына по голове. Кто бы что не говорил, ученый не привык, что о нем заботятся. Однако если такое внимание со стороны короля для него до сих пор оставалось странным, то Санса уже можно было понять. Он сильно привязан к нему, и не хочет, что бы с отцом что-то случилось. — Доброй ночи, сынок, — Гастер погасил свет в комнате, после чего отправился в спальню. Оказавшись в темной комнате, он задумался. Да, ему, безусловно, нужен отдых, однако Ядро само свои же показатели не рассчитает. Хотя… Что для него важнее? Ментальное состояние сына и вместе с тем свое здоровье, либо же работа? Поразмыслив на этот счет еще несколько минут, ученый лег в постель. Да, Ядро, безусловно, важная часть для всего Подземелья, однако Гастеру свой сын дороже, пусть это, возможно, и эгоистичное высказывание.

***

Нужно признать, что за те прошедшие несколько лет Гастер признавал, что поменялось многое. И не только в его жизни, а и во всем Подземелье тоже. Началось все со смерти королевских детей, и позже непосредственного ухода Ториэль с поста королевы. Вместе с этим поменялись еще и взгляды Азгора касаемо людей. Если не считать его приемной дочери, то в Подземелье с момента создания барьера людей не было. Гастер понимал, что они так или иначе будут падать сюда, но сам думал, что им лучше этого не делать. После смерти сына от рук людей, Азгор, и до этого недолюбливавший их (кроме дочери), кажется, и вовсе их возненавидел. Об этом могло сказать новое правило: каждый человек, попавший в Подземелье, должен быть убит. В таком случае Гастер был, можно сказать, в замешательстве насчет своего мнения. С одной стороны, если они соберут семь Душ, то смогут, наконец, разрушить барьер, но с другой… Ему было отчасти даже страшно, как за людей, которых ждет смерть от отчаявшегося короля, и с другой — за самого Азгора. Если Монстр с одной Душой Человека — буквальное чудовище с непостяжимой мощью, то что произойдет, если Азгор поглотит семь Душ, даже представить страшно. Гастер говорил об этом королю, и не раз, но ему, похоже, было все равно на собственное состояние. Ученый находил в его поведении связь с самим собой; он тоже часто пренебрегал здоровьем, проводя эксперименты. Но при всем желании Гастер не мог представить, что Азгор по собственной воле убивает кого-то. Учитывая характер короля, представить такое сложно. Да, его УР тоже не равен единице, но причина та же, что и у Гастера — война. А что касаемо его личной жизни… То долго думать не нужно, что действительно важным обстоятельством являлся Санс. Все было, в принципе, и так очевидно, но когда мальчик уже подрос, и дело дошло до тренировок, Гастер был, мягко скажем, приятно удивлен, ибо такой способностью, как КР (либо же просто Кармой), обладает далеко не каждый монстр, а обнаружить такую способность у шестилетнего ребенка… Другого слова и ощущения как «гордость», Гастер найти не мог. Однако Санс, в отличие от отца, явно не был рад этому обстоятельству. В частности потому, что отнял у него добрую пятую часть здоровья, но Гастер переживал случаи и похуже. Так что больше времени у него ушло не на саму тренировку, сколько на то, что бы успокоить сына, что он в полном порядке, учитывая его способность к регенерации. Но, залечивая свои раны, Гастер, помимо прочего, не мог не радоваться тому, что ОЗ его сына становятся больше. Да, их не сотня, всего пять, но по сравнению с тем числом, которое было в самом начале, уже замечательно. Но… Не смотря на то, что Гастер был по настоящему горд своим сыном в принципе во всех его начинаниях, но он не мог перестать думать о том, что что-то он упустил. Возможно, он просто накручивал себя, ибо иметь такого действительно способного и умного не по годам ребенка — уже настоящая гордость, но он все чаще думал о том, что Санс это эдакое воплощение его самого, только в юном теле. Да, эгоистично с его стороны думать о том, что Санс должен быть таким, каким именно он хочет его видеть, и говорить так ему самому у Гастера не было ни малейшего желания. Только комплексов Сансу и не хватало, спасибо. Так что, с учетом таких мыслей, Гастер стал более задумчив, что собственно, тот же Санс или Азгор не могли не заметить. Возможно, странно, но Гастер ни тому, ни другому, пока что ничего не сказал. Думая о методах своего воспитания, Гастер не мог не укорить себя в банальной накрутке. Он ведь не виноват в том, что у Санса такой характер; он такой, какой и есть. Любопытный, терпеливый, внимательный и, с недавнего времени, шутливый. Либо Гастер начал потихоньку сходить с ума, либо просто… Да, так и есть, что он хочет проделать работу над ошибками, если они есть. Собственно, поэтому… Еще раннее утро. Однако свет, заливавший улицы, не достигал углов темной лаборатории. Нужно сказать, что в отличие от обычной, в темную (или как ее называл Гастер «настоящую») лабораторию имел доступ только действующий Королевский ученый, что давало Гастеру некоторую свободу в экспериментах. Собственно, настоящей ее он прозвал не просто так. Здесь проводились эксперименты, о которых знал только он, ну и иногда Азгор, если дело было серьезное. Но именно здесь Гастер проводил то, что специально хотел скрыть от лишних глаз. Машина для извлечения Решимости, операционные, и прочее… Все это было именно здесь. Ученый прошел в конец лаборатории. В руках планшет с ручкой, на переносице прямоугольные очки, лицо серьезное, чуть нахмуренное. «Все должно проходить нормально…» Войдя в комнату и закрывая за собой дверь, взгляд его сразу зацепился за сосуд, наполненный биораствором. Глянув на существо, плавающее в голубоватой жидкости, Гастер вздохнул. Оно еще не проявляет признаков жизни, однако оно и не мертво. Он посмотрел на свою Душу. Прежняя, черная часть уже давно была кристально белой, однако сейчас маленькая, совсем крошечная часть у одного из круглых краев перевернутого сердца была светло-серой, почти и незаметной с первого взгляда. Уже хорошо, значит, задуманное становится явным. Он подошел к сосуду, не отводя взгляд от Второго (так он пока что назвал существо, сокращая от оригинального «Объект-2»). Не стоило пока что ожидать чего-то необычного от него. Гастер создал Второго относительно недавно, всего недели три назад, но уже понимал, что результат, которого он собирается добиться, медленно приближается. Еще месяца три-четыре и все будет готово… Да, как ни трудно было догадаться, он решил повторить не самый счастливый когда-то опыт. Все, в целом идет по той же схеме. Однако если тогда он вселил в Санса часть Души неосознанно, то сейчас делал он это уже по своей воле. Да и в отличие от первого сына, младшего он убивать не собирался. «Да, кстати, нужно будет предупредить его» — подумал Гастер, ставя точку в показаниях и собираясь выходить из комнаты. Действительно, раз уж у него впервые начались такие резкие перепады с самочувствием, то что будет с Сансом, даже представить страшно. Лучше будет, если предупредить его о том, что все это значит. Уже выходя из комнаты, он бросил взгляд на сосуд. Гастер улыбнулся. — До встречи, сынок, — тихо сказал ученый, прежде чем отправиться обратно наверх.

***

Вернувшись вечером домой, первое, что сделал Гастер, — зашел в комнату к сыну. Тот сидел за столом, и на подставке перед ним стоял учебник. Понятно, значит, он занят. Услышав шаги, Санс обернулся. — Привет, пап! — его улыбка стала шире. Гастер глядя на него, тоже улыбнулся. — Как ты? — У меня тот же вопрос, сынок. — Гастер спрашивал это и из беспокойства, и из того, что ему нужно было узнать, испытывает ли Санс те же чувства, что и он когда то. В нем ведь тоже содержится часть его Души, а значит, рано или поздно должно что-то начаться. — Ну да. — Санс пожал плечами, но посмотрев на подходящего к нему отца, кажется, напрягся. — Пап, а что у тебя с глазом? — То есть? — Ну, как, у тебя один зрачок голубой, а второй какой-то… Бледно-красный. Гастер посмотрел на свое отражение в темном окне. Действительно, Санс был прав. Хоть этого было сразу и не заметно, но по факту, правый его зрачок и правда был уже не белым, а бледно-оранжевым. Хм… Интересно… Он посмотрел на Санса, думая о том, как бы лучше сообщить такую новость. — Ты не хочешь, что бы я тебе помог? — будучи все еще наполовину в раздумьях спросил Гастер, глядя на записи сына. Тот помотал головой. — Нет, не надо. Я сам все сделаю. Но ты точно в порядке? «Интересный вопрос» — подумал Гастер. С одной стороны да, сейчас он в полном порядке, как ментально, так и физически. С другой… Он еще сам не знает, будет ли чувствовать себя нормально, пока Второй постепенно будет расти. — Да, в полном. — ответил Гастер, решив, что не стоит как то тревожить Санса. В конце концов, он ребенок, и переживает за него. Ученый перевел взгляд на сына. — Послушай, Санс. Нам нужно кое что обсудить. Мальчик явно напрягся. — Я в полном порядке, Санс. — повторил Гастер, положив ладонь сыну на плечо. Возможно, раньше он этого не замечал, но сейчас дыры в его ладонях стали гораздо более широкими, сделавшись почти круглыми. — Не беспокойся. Но… Видишь ли, скоро у тебя появится брат. Санс был в полном ступоре, что, впрочем, было ожидаемо. Если бы Гастеру сообщили такую новость, его реакция была бы примерно такой же. — С-серьезно? — в тоне сына Гастер уловил странное подозрение, тот как будто счел слова отца за шутку. Впрочем, судя по тому, что он начал от удивления заикаться, над тем, воспринял ли он это как шутку, стоило еще подумать. — Да, абсолютно. — ответил ученый, наблюдая за выражением лица сына. Сейчас оно выражало смесь легкого шока в сочетании с подозрением. — А когда он появится? — такого вопроса Гастер, нужно признаться, не ожидал. И уж тем более, он был сбит с толку тем фактом, что зрачки Санса сначала ярко вспыхнули, и потом резко стали небольшими звездочками. Это уже означало факт того, что он действительно искренне рад. — Когда? Ну пап! — Подожди, подожди, — с легким смешком ответил Гастер, сажая сына на место, который в порыве чувств соскочил со стула. — не так быстро, Санс. Потерпи немного. — Но ты же сам сказал, что скоро! — мальчик недовольно скрестил руки на груди. — Каюсь, слукавил. — Гастер спокойно посмотрел на сына. — Подожди еще месяца четыре, и уже тогда вы оба сможете увидеться. — Ну ладно, — Санс, видимо, смирился с поражением, но не отвел взгляд от отца. — Послушай, дитя мое. Я говорю об этом не просто так. Видишь ли, когда у меня появился ты… Первые несколько месяцев я чувствовал себя странно. И поскольку ты мой сын и тоже, хоть и косвенно… — Коственно? — Не перебивай, Санс. — сказал Гастер, хоть и чутка усмехнувшись. — Ты хоть и косвенно, но имеешь к брату отношение. Родственные души, проще говоря. Очень долго объяснять. Но дело в том, что ты тоже можешь чувствовать что-то странное, хоть и твои ощущения будут более слабыми, если сравнивать их с моими. Так что если в скором времени ты будешь чувствовать себя странно, Санс — обратись ко мне, если я буду рядом, хорошо? Выслушав слова отца, Санс кивнул. — А ты сам? Не нервничаешь, если тебе тоже будет больно? — Нет, Санс. Я знаю причину, от которой пошли эти симптомы, и понимаю, что это нормально. Так что… Абсолютно неожиданно для Гастера, Санс обнял его, как бы повиснув на отцовском свитере. Странная реакция. С чего так нервничать? Впрочем, можно понять. Дети впечатлительны, так что такие слова Санс мог принять как что-то гораздо более страшное. Гастер то же обнял сына, что бы его успокоить, хоть и не мог гарантировать того, что Санс хотел именно этого.

***

После прошествия нескольких недель, Гастер думал, что совершил довольно противоречивый поступок, когда рассказал Сансу о скором появлении младшего брата. С одной стороны, решение было верным. Чего Гастеру бы действительно не хотелось — того, чтобы его сын нервничал по пустякам, при этом не зная никаких причин. С другой… То, что дети любопытны, является неоспоримыи фактом. За все время когда Санс уже говорил, Гастер очень сильно сомневался, что существует такое число, которое можно прировнять к тому, сколько вопросов ученый выслушал от Санса. Однако сейчас вопрос «А когда он уже появится?» Гастер слышал от сына, наверное, каждые несколько часов. Он находил это до крайности ироничным, ибо знаковый цвет Санса — голубой, обозначающий терпение. Хотя… Чего еще можно ожидать от шестилетнего ребенка? Теперь каждый раз, перед тем, как уложить сына спать, Гастер сначала смотрел на его Душу. Один маленький кусочек медленно, день за днем, становился чуть темнее. С ним самим происходило тоже самое, однако у ученого, по понятным причинам, эта часть была темнее. Второй постепенно рос, уже через несколько недель начав проявлять признаки жизни. Он уже начинал шевелиться, однако Гастер, как и Санс, уже ждал того момента, когда его младший сын наконец «созреет». Из-за этого он стал довольно много времени проводить рядом с ним, и работники лаборатории, Ядра, да и Азгор, начали волноваться, где пропадал Гастер. Впрочем, никто ничего не узнал: настоящая лаборатория была доступна только ему, а король сюда захаживал редко. В темпе недоумевания работников, вопросов, головной боли, усталости, то и дело ломающегося Ядра и просто семейных вечеров протекли несколько месяцев. Главные мысли Гастера были сосредоточены, что очевидно, на семье. Но, помимо всего прочего, в голову лезла одна достаточно противная мысль. А не будет ли Санс ревновать его к брату? Да, тот факт, что дети требуют к себе чуть ли не постоянного внимания, является неоспоримым. И чем младше ребенок, тем больше времени ему нужно будет уделять. Для Гастера это не было большой проблемой, однако, это тот случай, когда одно вытекает из второго. Ревность. Гастер нет-нет, но все-таки переживал, как именно Санс будет относиться к брату. Никаких четких гарантий или подтверждений на этот счет не было, а потому эта мысль вертелась в голове Гастера чуть ли не на постоянной основе. Однако, не стоит забывать об одной маленькой детали. Тот момент, когда Гастер рассказал Сансу о его брате, ученый, пожалуй, запомнил на всю жизнь. Точнее, не сам момент, а реакцию сына на это. Он радовался, и при этом искренне. Часто задавал отцу вопросы о младшем брате, как он, где он сейчас… Из этого можно было логично предположить, что Санс, вероятно, не будет слишком уж сильно ревновать. Спускаясь в лабораторию, Гастер смотрел на свою Душу. Одна из частей была уже угольно черной. Уже скоро, совсем скоро… — Ты в порядке, Папирус? — спросил Гастер, когда двери комнаты за ним закрылись. Он обратился больше к комнате, ведь понимал, что младший сын ему не ответит. И да, в это раз ученый дал ребенку имя заранее, а не через месяц, иначе ситуация была бы довольно глупой. Как и ожидалось, Папирус ничего не ответил. Однако, он, кажется, услышал эти слова, слегка дернув рукой. Гастер дотронулся до сосуда. Судя по тому, что его Душа с недавнего времени начала чуть побаливать, то до того момента, когда Папирус увидит, наконец, этот свет, оставалось всего ничего. Кто знает, может это произойдет и сегодня… Прошло еще несколько часов. Гастер все это время провел около Папируса, то и дело поглядывая на часы. И вот, спустя долгие ожидания, Гастер почувствовал на себе чей то взгляд. Он посмотрел в стоону сосуда, и внутри него что-то радостно дернулось. Папирус открыл глазницы, и, прижав крохотные ладошки к стеклу, смотрел на ученого. — Слава Богу, ты в порядке, — облегченно вздохнул Гастер, подхватывая Папируса магией, и ожидая, пока раствор стечет. Оказавшись у отца на руках, в глазницах мальчика поначалу читался страх. Еще несколько секнд, и по его щекам потекли слезы. — Я с тобой, дитя, я с тобой, — тихо сказал Гастер, слегка прижимая Папируса к груди. Боль в душе понемногу сходила на нет. Через время, когда мальчик перестал плакать, он посмотрел на ученого. Тот улыбнулся, и, прислониашись к стене, стал укачивать его. Когда Папирус заснул, Гастер завернул его, и посмотрел на Душу сына. С ней все было в порядке, ровно так, как и должно быть. Черная часть расположена там же, где и у его отца и брата. Очков Здоровья у него, заметил Гастер, было больше, чем у Санса после появления: три, но для ребенка это вполне нормально. Все «рождаются» с разным числом этого счетчика, и как таковой точной мерки не существует. Замерив его рост, вес, и убедившись, что с сыном все в полном порядке, Гастер облегченно выдохнул, глянув на часы. Всего два часа дня, Санс должен быть дома… Взяв Папируса на руки, Гастер телепортировался к себе в гостиную. Мальчик продолжал спать. Ученый тихо, стараясь его не разбудить, двинулся на второй этаж, тихо постучавшись в дверь комнаты Санса. Не дожидаясь, когда сын откроет ее, Гастер потянулся к дверной ручке. Он вошел в комнату, и, взглянув на Санса, улыбнулся. Тот ответил ему крайне любопытным взглядом, хоть он был, по большей части, устремлен на светло-оранжевый сверток у него в руках. Ученый подошел к сыну, глядя на то, как тот тянет шею, пытаясь разглядеть, что именно он там несет. — Пап? — тихо спросил Санс, глядя на то, как отец садится рядом с ним. Гастер кивнул, понимая, что он хочет спросить. — Да, ты прав, Санс, — тихо сказал Гастер, положив руку сыну на плечо. — Можно? — спросил мальчик, протягивая руки к младшему брату. Гастер, чуть улыбнувшись, осторожно передав Папируса ему на руки, и поправив Санса, дабы тот, по неосторожности, ничего брату не сломал. — Это Папирус, — тихо сказал он. — Па-пи-рус, — по слогам сказал Санс, как бы пытаясь запомнить имя младшего брата. Он тихо добавил: — у него имя больше, чем он сам. Глядя на левую глазницу Санса, которая сейчас светилась то голубыи, то желтым цветом, Гастер понял, что эта встреча явно произвела на Санса сильные впечатления. С ним самим было тоже самое, с той только разницей, что у него это свечение было фиолетовым, с недавнего времени. Да, если раньше это было вызвано, по сути, основной чертой характера, то сейчас это, по факту «смесь» голубого и оранжевого; терпения и храбрости. Пока Гастер размышлял, Папирус слабо зашевелился. Санс явно забеспокоился, однако, после того, как мальчик открыл глазницы, переключился уже на это. Папирус, посмотрев на брата, издал странный звук, чем то напоминающий «Ньех!», и протянул к Сансу ручки, ухватив его за палец, при этом слабо улыбнувшись. — Ты ему понравился, — сказал Гастер, спокойно наблюдая за этой сценой. — Правда? — в тоне Санса слышалась явная надежда. — Я так думаю. Довольно долгое время они просидели все вместе. Правда, когда уже настало время ужина, Санс, наконец отдавая младшего брата в руки отца и наблюдая за тем, как тот укладывает его спать, задал довольно неожиданный вопрос: — Пап? — Я слушаю. — А я был таким же? Ну, маленьким? Гастер молча посмотрел на сына. Пожалуй, из всех вопросов, которые тот ему задавал, этот был одним из самых неожиданных и странных. Однако, Гастер до сих пор считал, что Сансу лучше не знать о том, что он, по факту — «провальный» эксперимент. Впрочем, провал это или нет: стоит еще подумать. — Таким же, — через время ответил Гастер, заходя в кухню. — только… Более спокойным.

***

Шли годы. Гастер время от времени задумывался, что происходит на Поверхности, у людей? Что там меняяется? Искореняются ли старые и всеми забытые идеи, появляются ли новые… Впрочем, как ученый напоминал сам себе, зачем ему думать о том месте, куда он, да и остальные Монстры, навряд ли хоть когда то выберутся? Это крайне глупо, с учетом того, что размышлять было над чем. В частности, в этом, как ни трудно догадаться, была вина его должности королевского ученого, требующая постоянной внимательности и сосредоточенности. Но помимо этого, у него были еще и Санс с Папирусом, которых ученый считал своей отдельной работой. Говоря об этих двоих, Гастер не мог не заметить одну крайне важную деталь. Их приаязность друг к другу, хотя прошло так мало времени… Да, учёный ожидал, что Санс привяжется к младшему брату, но что б настолько… Он часто проводил с ним время, играл, поддерживал, просто находился рядом, и при этом было видно, что ему это действительно нравится. Гастер, хоть и невольно, но проводил параллель с самим собой, каким он был около семи лет назад. С Сансом все было прям один в один, забавно… Гастер устало улыбнулся, думая над этим, выходя из лаборатории. К своему немалому то ли сожалению, то ли радости, он совсем недавно получил новый объект для экспериментов. Пару месяцев назад в Подземелье, впервые за последние несколько лет упал ребенок, но судьба маленькой девочки уже была предрешена. Собственно, как итог: одна из семи душ, и вера народа в то, что они, рано или поздно покинут это Подземелье. С одной стороны хорошо, с другой — ужасно. Начиная с состояния Азгора, который, пусть и был озлоблен на людей, отнявших жизнь у его сына, Гастер, как придворный ученый, не мог не заметить, что убийство девочки сильно на него повлияло, хоть Азгор явно старался это скрыть. И закончилось все тем, что Гастер на некоторое время получил Человеческую Душу, а вместе с тем и источник Решимости, которую он в будующем, планировал использовать в экспериментах. И это было бы хорошо, если бы не одно «но»: график его после этого начал скакать как попало, и вернуться домой он мог как в шесть вечера, так и далеко за полночь. Помимо всего прочего, он чувствовал явную вину перед Сансом и Папирусом. Перед первым за то, что пропадает на работе, и, тем самым, перекладывает заботу о младшем брате на него, и перед вторым за то, что почти не уделяет ему внимания. Собственно сегодня вечером, глянув на часы и поняв, что уже перевалило за десять вечера, Гастер, закончив, наконец работу с расчётами Ядра и прочей волокитой, переместился к себе домой. Папирус и Санс уже должны спать… — Пап! Ты вернулся! — раздался голос Санса со второго этажа. Ученый поднял взгляд, и увидел, что мальчик стоит у перил, с младшим братом на руках. Папирус, завидев отца, попытался побежать к нему, но Санс, удержав его на руках, не позволил этого. — Ох, как вы? — спросил Гастер, подходя к ним, и беря тихо пищащего Папируса на руки. — Ага, — Санс довольно кивнул, только сейчас Гастер заметил, что его ладони чем-то выпачканы, вероятнее всего, краской. Ну, понятно, чем эти двое занимались до его прихода. Обняв обоих сыновей, Гастер вздохнул. Возможно, странно, но он испытывал явный стыд от того, что Санс, по сути, тянет младшего брата на себе. — Прости, — тихо сказал он. — Ачиму? — спросил Папирус, глядя на отца. Санс ответил таким же недоуменным взглядом. Гастер понял, что явно ошибся в том, что сказал это сейчас. — У меня тот же вопрос, — сказал Санс. — Извиняюсь за это, — Гастер вздохнул. Несколько минут протекли в молчании, пока Папирус, наконец, не прервал неловкую паузу: — Апа, — тихо сказал он, после чего вцепился маленькими ручками в отцовский шарф. — мы юбим ебя. Гастер улыбнулся, прижимая сына к груди. — Почитать тебе, Папи? — спросил он, хотя Папирус уже успел задоемать. — Давай, я его отнесу, — предложил Санс, протягивая руки, однако Гастер, поднявшись с колен на ноги, не позволил этого. Он чуть пригнулся, положив руку сыну на плечо: — Иди спать, Санс, — мягко сказал он. — я скоро прийду. Мальчик, видимо, решив не спорить, отправился к себе в спальню. Уложив Папируса спать, Гастер направился в комнату к Сансу. Тот лежал в постели, укрытый одеялом, но не дремал. — Я побуду с тобой, хорошо? — тихим шепотом сказал Гастер, садясь на краешек кровати. Санс кивнул. Было понятно, что он не возражает. — Слушай, а за что ты тогда извинялся? — спросил Санс, переведя на отца взгляд. Тот вздохнул. — Перед вами обоими. Видишь ли, с учетом того, как сейчас обстоят дела… Мне жаль, что я не могу уделять вам столько времени, сколько нужно. — Пап… — И мне, сказать по правде, стыдно перед тобой. Ты повзрослел раньше, Санс, и такое случается, но… — Пап. — тут уже Санс не позволил себя перебить. — Я знаю, что тебе жалко, но… Вся эта работа, эксперименты, опыты… Видно, что это правда тебе нравится. И если ты живешь так, что это твоя вторая жизнь… То значит, так и надо. И если ты уйдешь оттуда, я не думаю, что ты будешь все так же счастлив. Все в порядке. Гастер с удивлением смотрел на сына. Он чувствовал, будто у него камень с души упал. Да, возможно, это было странно, но… Санс ведь прав. Да, деятельность ученого временами порядком изводит, но и правда доставляет ему удовольствие. И, как верно подметил Санс, это, по факту, его вторая жизнь, которая уступает только семье. Раз уж так… — Ты прав, Санс. — Гастер поправил сыну одеяло. После недолгой паузы он спросил: — Побыть с тобой? — Лучше с Папи побудь. Он маленький. — Санс закрыл глаза. — Точно? — Ну, ладно. Побудь. Ученый положил ладонь сыну на плечо, тихо напевая колыбельную. Просто так, по привычке. И продолжалось это до тех пор, пока он не услышал сопение мирно заснувшего сына. Улыбнувшись и поправив одеяло, Гастер тихо вышел из комныты, на прощание обернувшись: — Доброй ночи, Санси, — тихо, почти и неслышно прошептал он, закрывая дверь. «Эх, Санс… Судья маленький».

***

Когда время клонилось к вечеру, Гастер, в спешке натягивая пальто, выходил из лаборатории. Скелет потер череп, когда двери перед ним раскрылись, и он вышел на горячий воздух. Все дело его ухудшающегося самочувствия, было, пожалуй, в банальной усталости, а может и простуде, кто знает. Ученый кашлянул, прикрыв рот ладонью. Вздохнув и еще раз глянув на часы, он двинулся к мосту, ведущему в Водопадье. С учетом его состояния, ближайшие несколько недель лучше не злоупотреблять телепортацией, мало ли, что за этим последует. Когда он дошел до дома, стрелка часов перешагнула седьмой час. Открывая дверь, Гастер подумал, чем сейчас занимаются братья-скелеты, однако, как только он открыл дверь, со второго этажа донеслось недовольное «Санс!», и все встало на свои места. Его старший сын опять каламбурит. Ясно. Почувствовав, что усталость в конец его доканала, он опустился на диван, прикрыв глаза. Вскоре услышав шаги, Гастер вздрогнул, чуть улыбнувшись. Ему не хотелось расстраивать детей свои усталым, и даже несколько больным видом. — Апа! — вскрикнул Папирус, чуть ли не спрвгивая с рук старшего брата, и подбегая к отцу, при этом чуть не споткнувшись. Санс же, подошедший следом, выглядел до странности довольным, ибо его улыбка, и без того играющая на лице почти постоянно, сейчас была еще шире. — Что-то не так? — спросил Гастер, когда Санс сел рядом с ними. — Да я просто солнышко, — ответил он с сильным нажимом на последнее слово. — Сан! — возмутился Папирус, сидевший у отца на коленях. — Ты говолил, что не будешь шутить егодня! — Хей, бро, не обижайся, — Санс погладил надувшегося брата по черепушке. Гастер напряг мозг, пытаясь понять, о чем они говорят. Через пару минут до него, наконец, дошло, и он усмехнулся. — Ты в порядке? — спросил Санс, пристально смотревший на отца. — Ты какой-то… Бледный? Ну в смысле, не такой, как обычно. Гастер отвел взгляд. Ему не хотелось говорить сыновьям о своем здоровье, однако, он ушел на больничный, рано или поздно они все равно узнают… — Не очень, на самом деле. Мне в последнее время немного не здоровится, но в этом нет ничего страшного. — Плавда? — обеспокоенно спросил Папирус. — Правда, Пап, правда. — Гастер ободряюще улыбнулся. — Ничего страшного, оклемаюсь. Бывало и хуже. При этих словах взгляд ученого невольно скользнул по ладоням, в центре которых зияли сквозные круглые отверстия. В памяти невольно всплыли воспоминания почти десятилетней давности. Гастер тряхнул головой. Лучше не вспоминать об этом.

***

Допивая кофе, Гастер глянул на часы. Почти восемь утра. Ничего, Рождество, пусть эти оба выспятся. По привычке проснувшись раньше сыновей, Гастер, как обычно, сидел за работой, однако услышав странный шорох и скрип, прервался. Что это могло быть? Ученый встал и выглянул в коридор. Никого не было видно. Однако, он обратил внимание на то, что двери комнат братьев были чуть приоткрыты. Хм… Папируса в постели не было, и это могло означать, пожалуй, только одно. Заходя в комнату Санса, ученый подтвердил свои догадки, и вместе с тем едва удержался от смеха. Папирус, уже, на удивление, полностью одетый (если только не считать того факта, что его свитер был натянут наизнанку), стоял возле кровати брата и всеми силами пытался его растолкать. — Что ты делаешь, Пап? — спросил Гастер, подходя к сыну. — Он не просыпается! — тон Папируса был то ли обиженный, то ли возмущенный. — Как он вообще так долго спит? — Понятия не имею, — мягко сказал Гастер, после чего, глянув на сына, улыбнулся. — с Рождеством, Папирус. — Тебя тоже, пап! — в отличие от отца, Папирус не старался говорить тихо, явно намереваясь наконец разбудить старшего брата. — Просыпайся уже! — Тише, дитя, тише. — Гастер поднял сына на руки. — Пускай спит. Пойдем, позавтракаем, рано или поздно он проснется. — Я никуда без него не пойду! — Папирус скрестил руки на груди, и упрямым взглядом посмотрел на отца. — Санс проспит все Рождество, и мы без него все отметим, так не честно. — Что ж, как скажешь, Папирус, — зрачки в глазах Гастера чуть заметно сверкнули, и он опустил мальчика на кровать. — я буду ждать вас обоих внизу, хорошо? Ученый спустился на первый этаж, и начал разливать какао по чашкам, когда из спальни Санса раздался возмущенный возглас: — Пойдем, ты и так всю ночь тут валялся! — Папи, я просто сплю. — Пошли, у нас нет времени на это! — Сначала руку мне отдай, — эти слова долетели до Гастера вперемешку со смехом. «Все как обычно» — подумал он, поднимаясь к сыну в спальню. Войдя в комнату, его улыбка стала шире. Санс, сидя в постели и вставляя кисть на место, выглядел явно довольным, как и Папирус, который сейчас повис у старшего брата на футболке. — С Рождеством, пап! — сказал Санс, только увидев отца и протирая глаза. — Того же, сынок, — Гастер похлопал мальчика по черепу. — оба проснулись? Дети кивнули. — А когда придет Санта? — спросил Папирус. — В полдень, Пап. А сейчас… — Гастер специально выждал небольшую паузу. — пойдем открывать подарки? — Ага! — Папирус соскочил с кровати, но пройти дальше ему не дала рука отца. — Подожди секунду. — ученый снял с сына свитер, после чего натянул его как надо. — Вот теперь можешь идти. Повернув голову в сторону Санса, Гастер обнаружил, что его в постели уже не было. Понятно, значит успел телепортироваться. Пожалуй, единственное, что смущало в этой способности — факт того, что Санс стал использовать ее слишком уж часто, однако ни разу за все это время он не учудил с этим ничего запретного. Почему, правда, не ясно. Когда Гастер спустился в гостиную, его сыновья сидели возле елки. Папирус, распределял подарки по разным парам, при поддержке старшего брата, поскольку он еще не до конца умел читать. Принеся сыновьям по чашке какао, он стал наблюдать, как они распаковывают подарки. В частности, ему была интересна реакция Санса, однако смотреть на то, как они оба радуются, было, пожалуй, самым большим счастьем для него. — Серьезно, пап? — радостно спросил Санс, срывая обертку с небольшой книги. Зрачки Гастера чуть блеснули, но он отвлекся на Папируса, который дергал его за шарф. — Что такое? — спросил он, помогая сыну залезть на диван. — Держи, — сказал мальчик, протягивая отцу ярко-красный шарф. Гастер тихо рассмеялся. Папирус выглядел крайне удивленно, и Санс, видимо, поняв, в чем дело, сказал, откладывая книгу в сторону: — Кажется, это твой подарок, Пап. Мальчик посмотрел сначала на брата, потом на отца, который, перестав смеяться, кивнул. Можно было понять, почему Папирус решил подарить этот шарф именно ему; в конце концов, он единственный в этом доме, кто их носит. Однако, поскольку Папирус стал много времени проводил на улице, Гастер решил подарить ему шарф, дабы тот не простудился. — Иди сюда, — ученый взял шарф из рук мальчика, повязав его вокруг шеи. — вот так. — Это правда мне? — спросил Папирус, разглядывая шарф. — Конечно, — Гастер похлопал сына по спине. — Пап, а почему тебе ничего не подарили? — спросил Санс, убирая с колен обрывки упаковочной бумаги вместе с лентами. — Мне ничего не нужно, — просто сказал ученый, пожав плечами. — у меня есть вы. Этого достаточно. — Санс! — Папирус резко подскочил с места. — Пойдем, мы забыли об этом! «Забыли о чем?» — хотел было спросить Гастер, но не стал, молча наблюдая за тем, как оба мальчика бегут вверх по лестнице. Что они вообще хотят сделать? Спустя несколько минут, за которые Гастер успел убрать обрывки бумаги, Санс с Папирусом вернулись, держа в руках большую узкую коробку. Гастер чуть отвел взгляд. Да, конечно, было ожидаемо, что его сыновья захотят его порадовать, но он не привык, что ему дарят подарки. Ему ничего не нужно. — Держи, пап! — хором сказали братья, протягивая Гастеру коробку. Ученый, чуть дрожащими руками развязал ленту, и, сорвав обертку, улыбнулся. Это была картина, кажется, нарисованная братьями. На ней были изображены все они втроем. Гастер улыбался, держа маленького Папируса на руках, а Санс, стоя рядом, радостно махал рукой. — Тебе нравится? — спросил Папирус, глядя на отца. — Конечно, мальчики, — Гастер отложил картину в сторону, затянув обоих сыновей в объятья. Папирус захихикал, а Санс, кажется, был более чем полностью доволен их успехом. — спасибо большое. Когда объятия распались, Гастер достал из-за дивана еще две коробки. — Держите, — улыбнувшись, сказал он, протягивая сыновьям по подарку. — Еще что-то? — спросил Санс, кладя очень длинную коробку на пол, не в силах ее удержать. — Да. Я хотел подарить их вечером, но… Мне кажется, что к тому моменту вы бы и сами их нашли. Гастер улыбался, глядя, как братья, с предвкушенным выражением на лицах, открывают подарки. Пожалуй, это то, над чем ему пришлось действительно постараться, но он знал, что это того стоило. — С-с-серьезно? — заикаясь, спросил Санс, откинув в сторону крышку коробки. — Эт-то правда? — Да, ты прав, Санс. — спокойно сказал Гастер, глядя на шокированного сына. — Но пап, это же… Это же телескоп… Это не шутка? — Прости, Санс, но ты спутал шутку с настоящим подарком. — То есть?.. — Правду ты поймешь чуть позже, — Гастер хитро улыбнулся. Послышались приятные звуки музыкальной шкатулки. Папирус, сидевший на полу, крутил ручку, и, отпустив, смотрел, как она вращается. — Красиво, — сказал Санс, прикрыв глазницы и вслушиваясь в музыку. Гастер только молча улыбался, наблюдая за сыновьями. Ему было приятно просто проводить время рядом с ними, и видеть, как они счастливы. Только этого ему и было достаточно, что бы начать улыбаться на протяжении всего оставшегося дня. — Спасибо, папочка, — тихо сказал Папирус, обнимая его. К ним присоединился и Санс. — Я тоже вас люблю, — сказал Гастер. В его поле зрения попала картина, и он улыбнулся еще шире. Через несколько часов, когда время подошло к полудню, все трое вышли на улицу. В холодном воздухе витал аромат пряников и печенья. Для Сноудина это не было чем то уж необычным, ибо рождественская атмосфера в городке царила постоянно. Однако именно в момент праздника она как-то отличалась, становясь какой-то более… Живой, что ли? Так или иначе, скелеты сейчас отправлялись к ели, расположенной в центре города, рядом с которой уже виднелся знакомый силуэт в красном костюме. — Санта! — сказал Папирус, подбегая к елке, но Санс вовремя взял его за руку: — Подожди, Папи. Сейчас не наша очередь. Гастер прислонился к одному из деревьев, наблюдая, как дети со всего городка получают подарки от Санты (который, на самом деле, был Азгором, но не суть). Их взгляды на секунду встретились, и Азгор подмигнул ему, украдкой кивнув в сторону леса. Гастер, поняв намек, кивнул, задумавшись. Что могло Азгору от него понадобиться? — Пап! — окликнул его голос Санса откуда-то сзади. — Что такое? — спросил он, подходя к сыновьям. — Смотри! — позвал Папирус, и взял отца за руку. Они привели его к небольшой полянке, посреди которой стоял маленький снеговик в красной шапке. — Это Санта, — сказал Санс. — его Папирус сделал. — Ну, хорошо хоть не Санста, — тихо добавил Гастер. Не смотря на слова старшего сына, он понял, что снеговика они лепили вместе, однако Санс просто поддержал младшего брата, за что Гастер был ему благодарен. — Нье-хе-хе, да! Тебе нравится? — Он очень милый, — тепло сказал Гастер, пальцем делая улыбку снеговика чуть шире. Обернувшись к сыновьям, он сказал: — идемте к Санте, иначе вам ничего не достанется. Дети скрылись, и Гастер не спеша прошел за ними. Когда он дошел до главной площади, братья уже стояли с двумя подарочными коробками. — Пап! — обратился к нему Папирус. — Можно мы занесем все домой и еще немного поиграем? Пожалуйста! — Конечно. Но не долго, иначе простудитесь. — Нье-хе-хе-хе! Братья скрылись в доме, вскоре показавшись в конце Сноудина, в той территории, которая вела в Водопадье. — Гастер, — услышал он за спиной знакомый голос. — Ох, извиняюсь за это, сер, — сказал ученый, поворачиваясь к Азгору. — Тише, — ответил король, который, кажется, явно не хотел, что бы его разоблачили. — Конечно, но… Что Вы от меня хотели? Азгор протянул руку в мешок, и достал оттуда несколько небольших коробок. Гастер отвел взгляд. — Нет… Вам не стоит… — сказал он, упорно не смотря на короля. — Благодарю, мне ничего не нужно. — Перестань, Гастер. Я эту фразу слышу от тебя уже двести лет подряд. Просто прими их. Поверь, ты заслужил. Голос Азгора прозвучал мягко, однако Гастер услышал в его тоне едва различимый намек на приказ. Поняв, что лучше не спорить, он просто принял подарки, и, уже собираясь уходить, сказал: — Благодарю, Ваше величество. Не стану вас задерживать, у вас и так на сегодня… Довольно много работы. Азгор улыбнулся, однако Гастер этого уже не увидел. Направившись ко входу в Водопадье, он не нашел сыновей сразу. Однако спустя пару минут тщательных поисков, он разглядел в снегу ярко-красный кусок ткани. Приглядевшись чуть получше, Гасчтер увидел, что братья лежат в сугробе, причем в довольно странной позе, ибо Папирус валялся поперек Санса. — Что вы тут делаете?! — спросил Гастер, поднимая на ноги сначала одного, потом второго, и стряхивая с них снег. — Прохлаждаемся, — усмехнувшись, сказал Санс, не обращая внимания на недовольный возглас младшего брата. — Да. И простужаемся, — серьезно сказал Гастер, поправляя Папирусу шарф, и после поднимая его на руки. — У нас нет кожи, пап, — сказал мальчик, хватаясь за края отцовского пальто. — На температуру это не влияет, Папирус, — ответил Гастер, начав жалеть о своем недавнем разрешении. Когда все трое добрались до дома, и ученый посадил обоих детей у камина, дав им в руки по чашке горячего чая, Санс обратил внимание на подарки, которые Гастер оставил на подоконнике. — А откуда они? — спросил он, отпивая чай. — От Санты, — просто ответил Гастер, кутая Папируса в плед. «Пап, мне не холодно!» — Видишь, он что-то тебе подарил! Значит, у тебя чего-то не было. — сказал Санс. — Возможно, — Гастер только пожал плечами, переворачивая шарфы и варежки, висевшие над камином.

***

Вернувшись вечером с работы, Гастер смотрел на сыновей, задумавшись кое о чем. На его лбу появилась тонкая морщинка. — Пап! — позвал его Папирус, причем, судя по тону, заговорить с ним он пытался уже далеко не в первый раз. — Ох, да. Что такое? — Гастер вышел из своих мыслей, глянув на сына. — Ничего. Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Гастер чуть улыбнулся. Взгляд его мельком упал на Санса, который, сидя на диване, с явным увлечением читал книгу по квантовой физике. — Санс, — ученый, чуть улыбаясь, обратился к сыну. В глазах его поблескивал лукавый огонек. — Да?.. — протянул тот, загибая уголок страницы. — Перескажи мне, пожалуйста, семнадцатый параграф. Я хочу услышать, усвоил ли ты что-то. Нет, не из этой книги, — поправил он, глядя, что Санс заглядывает в оглавление. — из той, которая лежит на столе слева от тебя. — Не называй эту штуку «книгой», — несколько обиженно сказал тот, исподлобья глядя на отца. — По факту, — кивнул Гастер, мельком глянул на сборник анекдотов, лежавший на небольшои столике. Это было довольно иронично, поскольку сама «книга» была одним большим анекдотом. Она состояла, по факту, из обложек книг по квантовой физике и сборнику с шутками, которые до бесконечности сменяли друг друга, так что прочитать книгу (по крайней мере, нормальным способом) было нельзя. Лишь на обратной стороне форзаца, если его развернуть, отделив от обложки, красовалось небольшое обращение с просьбой Сансу не уделять чтению настолько много времени. Это был своеобразный подарок Гастера на Рождество двухлетней давности. Ученый понимал, что Санс может не послушать его прямых слов, и поэтому собрал две интересующих его темы, сделав из них такую шутку. После того, как правда вскрылась (иронично), Гастер время от времени напоминал об этом, что служило своеобразным сигналом. Ученый резко встрепенулся, пытаясь вспомнить, о чем думал до этого. Кажется… Ах да, точно. — Слушайте, — обратился он к обоим сыновьям, которые заиньересованно подняли взгляды. — прошло довольно много времени, и я подумал, что вам обоим, возможно, будет интересно посмотреть на лабораторию… — Ты хочешь взять нас на работу? — спросил Санс с явным воодушевлением, которое, впрочем, было ожидаемо, учитывая его интересы. — В лабораторию, где я работаю, — поправил Гастер. — Там, что, собаки внутри? — с крайне недоуменным видом спросил Папирус. Санс прыснул. –Нет, Пап. — Гастер тоже усмехнулся. — В выходные там никого не будет. Я подумал, раз вы оба уже достаточно взрослые, то… — Пойдем! Пойдем! — выкрикнул Папирус, бросившись к входной двери. — Подожди, — мальчика окутало светло-фиолетовое облако, и Гастер магией поднес его к себе. — в лабораторию мы отправимся завтра утром. Сейчас уже темнеет, так что в этом нет особого смысла. — Ладно, — слегка разочарованно сказал Папирус, но через секунду снова стал радостным. — а ты нам все-все покажешь? — Все, но то, что вам будет не опасно. — уже более серьезным тоном ответил Гастер. — Да, пап, — протянул Санс. Выглядел он так, будто на то, что бы сказать это, ему требовалось немало усилий. Он будто не сразу решился на это. — насчет этого… А ты покажешь нам Ядро? Я про то, какое оно внутри. Гастер нахмурился. Он уже знал ответ. Никто не отменял факт того, что дети — это дети, и любопытство является неотъемлемой частью их существования. Поэтому… — Нет. — сухим, строгим тоном сказал Гастер, продолжпя хмуриться. Поняв, что сыновья ждут от него более развернутого ответа, он продолжил: — Пожалуйста, запомните одну очень важную вещь — Ядро, это, в первую очередь, технологический комплекс, и детям, включая вас, там делать нечего. Просто представьте, что с вами может случиться, если вы пострадаете, ибо, поверьте, получить какую-либо травму там очень просто. Начиная от того, что вас может ударить током и заканчивая тем, что вы можете элементарно упасть, и больше не вернуться. Так что мой окончательный ответ — нет. Некоторое время в комнате царила тишина. Гастер понимал, что этот выговор был, возможно слишком резким, однако лучше уж так, чем если кто-то из них пострадает. Пожалуй, это был бы тот случай, который Гастер просто бы не пережил. — Ладно, пап, — тихо сказал Санс, который, во время его монолога выглядел несколько пристыженным. — как скажешь. Он, видимо, хотел сказать еще что-то, но то ли передумал, то ли просто не захотел.

***

Гастер, чуть улыбаясь, смотрел на небольшую карточку. На ней были изображены все они трое: Санс и Папирус, держащиеся за руки, на переднем плане, и он сам позади них. Все улыбались. Ученый подес ручку к фотографии, мельком глянув на картину, висевшую у него на стене. Вздохнув, и на мгновение задумавшись, Гастер написал только короткую фразу. «Don't forget me, son…» Скелет еще раз тяжело вздохнул, убирая карточку в фотоальбом. Возможно, это даже странная фраза, но… Пожалуй, единственное, чего Гастер и правда боялся, помимо сохранности своих сыновей, было только… Участь, если его забудут. Глядя на остальных Монстров, да и вообще на Подземелье, ему было даже страшно представлять о том, что происходит, когда о тебе почти никто не помнит. Взять, к примеру, Чару и Азриэля. Да, о них помнят, однако вне территории Нового дома об этих двоих будто не слухом, не духом. Их редко упоминают, кажется, вообще избегают в диалогах темы, которые их затрагивают. Слишком уж сильно их смерти повлияли на Подземелье… Гастер глубоко сомневался, что смог бы выдержать абсолютное одиночество, когда о тебе не говорят, да даже не помнят… Ты просто стерт из памяти остальных, оставшись никому не нужным… Аж дрожь в теле от таких раздумий. Гастер не исключал факт того, что рано или поздно он умрет, а учитывая его работу, когда разнообразные «инцеденты и несчастные случаи» случаются больно уж часто, глупо отрицать то, что это может произойти в любой момент… «Пожалуйста, Санс…» — Пап? — чей то голос вернул Гастера обратно в реальный мир, вытянув из мыслей. Только сейчас он понял, что тупо смотрит на одну точку на своем столе, явно не особо обращая внимание на происходящее. — Да? Что такое, Папирус? Мальчик, стоявший в дверном проеме, явно замялся, видимо, посчитав, что отец чем-то занят, и отвлекать его не стоит. — Ничего страшного, Папирус. — мягко сказал Гастер. — Что-то не так? — Ну… Помнишь, ты недавно говорил, что пойдешь на тренировку со мной. Гастер потер череп. Ему было просто стыдно, что он забыл об этом. Тренировка способностей и атак это крайне важный этап в жизни Монстров, особенно, когда они еще дети. Ну как, как он мог забыть об этом? — Извини, Папирус. — лицо мальчика на мгновение стало крайне печальным, он как будто ожидал, что отец ему откажет, однако, услышав следующие слова, он явно обрадовался: — Я совсем забыл об этом. Давай пойдем прямо сейчас, хорошо? Папирус радостно кивнул, и через несколько секунд Гастер услышал, как хлопнула входная дверь. Он улыбнулся, следуя за сыном. Оказавшись на той самой площади, которая вела в Водопадье, Гастер, что ожидаемо, застал там Папируса. Он стоял, прислонившись к одной из елей, вид у него был откровенно взволнованный. Ученый сразу понял, чем это вызвано. «Сражаться» Папирусу придется против собственного отца, понятно, что он боится его ранить. Впрочем, подумал Гастер, ему самому беспокоиться нечего. Как он сам думал, навряд ли Папирусу удастся по-настоящему его ранить; ОЗ у него достаточно, а урон у семилетних детей обычно не очень сильный (если они, конечно, не обладают «Кармой»). По факту, Папирусу гораздо опаснее сражаться с Сансом, ибо здоровья у него довольно мало, однако это компенсируется ловкостью и крайне быстрой реакцией. — Ты готов, Папирус? — спросил Гастер, подходя к сыну, и посмотрев ему в глаза. Мальчик некоторое время молчал, но после поднял на отца взгляд: — Да, но… Если я случайно тебя задену, ты не пострадаешь? — Поверь, Папирус, у меня… Бывали случаи и похуже. Если твоя атака меня заденет, я не буду сильно ранен. — глядя на Папируса, Гастер понимал, что его ответ хоть и обнадежил сына, но все равно что-то было не так. — Тебя что-то волнует? — спросил он, опустившись на колено, так что их черепа оказались на одном уровне. — Понимаешь… Я недавно подумал, что… В будущем хочу вступить в Королевскую гвардию. Гастер чуть шире открыл глазницы. Да, факт того, что Папирус уже начинает думать о том, кем хочет стать, крайне похвальный. Его решение, конечно, в будущем может поменяться, однако… Это все равно здорово. Тем более с учетом того, что его тянет именно в гвардию. — Но… Может, мои атаки слишком слабы для этого? По тому, как Папирус начал отводить взгляд, Гастер понемногу начинал понимать, в чем дело. Его мысль, возможно, абсурдная, но кто говорил, что она не может быть правдой? — Папирус, почему ты так посчитал? — спросил ученый, положив ладонь сыну на плечо. В голову пришла одна мысль, и он продолжил: — Не сравнивай себя с Сансом, пожалуйста. Да, вы во многом похожи, но все равно разные. Вы оба умны, сильны, однако в плане атак и ведения боя сравнивать вас обоих на самом деле, глупо. У вас есть похожие атки, это неизбежно, однако способности, которыми вы обладаете, во многом очень сильно отличаются. То, что ты не обладаешь Кармой, вовсе не значит, что ты слабый. И к тому же, — Папирус взглянул на отца, и Гастер разглядел на его лице странное облегчение. Помимо этого, он подтвердил свое недавнее сомнение. Ученый продолжил: — нет ничего страшного, если ты так и не смог совладать с бластерами. — Правда? — спросил Папирус. В голосе его также слышалось странное облегчение. — Правда, Папи, правда. — Гастер похлопал сына по плечу, при этом улыбнувшись. — А сейчас… Ты готов показать, что можешь? — Нье-хе-хе, да! Великий Папирус тебя не разочарует! — мальчик улыбнулся, отбегая от отца на несколько метров. — Отлично, — тихо сказал Гастер. Во время тренировки ученый заметил, что его слова стали для Папируса не просто поддержкой, но еще и подбодрили и сподвигнули к тому, что бы показать отцу, на что он действительно способен. Атаки его были чуть быстрее, чем обычно, да и урон у них был увеличен, хоть и незначительно. Такое случается, когда Монстры находятся в нормальном расположении духа. Однако, Гастер не мог не заметить и еще одного факта: хоть атаки Папируса и были направлены на него, да и бой он вел достаточно хорошо, но буквально все кости, которые он посылал в атаку, не были направлены прямо на ученого. Они не задевали, оставаясь в каких-то паре сантиметров, и понять это было можно, однако… Гастер ведь сообщал, что не случится ничего страшного, если он получит физический урон, так чего Папирус так боится? — Ну что? — под конец тренировки спросил Папирус, выглядевший немного уставшим, и даже каким то… Огорченным? В глазницах его светилась странная надежда. — Должен признать, это было очень хорошо, сынок. — Гастер обнадеживающе улыбнулся. — Правда? Я тебе не навредил? — Я бы не стал тебе врать, Пап. — просто пояснил Гастер, глядя сыну в глаза. — Ты не навредил мне, все в порядке. Они оба двинулись к дому. Вид у Папируса был немного странный, толи облегченный, толи задумчивый. Гастер счел, что это вызвано, пожалуй, тем, что мальчик, впервые за долгое время провел тренировку именно с ним, ибо обычно он делал это вместе с Сансом. Но, стоит отметить, что он крайне силен, если сравнивать Папируса с детьми его возраста. И в самом деле, его атаки впечатляют. К тому же, если говорить о другом… Навряд ли Папирус станет сражаться просто так, если это только не какая-либо важная цель или что-то в этом роде. Он очень добрый, так что сложно представить, что он будет решать проблемы путем насилия, а не компромисса. И Гастер, как его отец, сказал бы, что это вовсе невозможно.

***

Последнюю неделю Гастер, вместо того, что бы проводить большую часть времени в лаборатории, отсиживался дома. Причина была довольно банальной. Простуда. На самом деле, не смотря на болезнь, Гастер даже радовался тому, что не торчит в лаборатории добрые пятнадцать часов в день. Главным образом, конечно, потому, что у него появилась возможность больше времени проводить с сыновьями. Да, они проводили утро и день на учебе, но тем не менее. Сейчас он сидел за столом, перебирая бумаги. Нужно сказать, что возможность работать из дома у Гастера почти буквально отобрал Азгор, поскольку, как он сам выразился «В лаборатории есть и другие ученые, они способны сделать за тебя хотя бы часть работы. Не перетруждай свою голову». Так что Гастер, отчасти с этим согласившись, отдал бумаги, хранившиеся дома, в лабораторию. Гастер, на самом деле, находил это немного сьранным, с учетом того, что он снова заберет их через пару недель. И чтобы хоть чем то заняться, ученый принялся наводить порядок у себя на стеллажах. Доволь забавно; что у него в комнате, что в самом доме, было убрано, однако касаясь книжных стеллажей, и тем более, научных отчетов и документов, которые заполняли большую их часть, то среди них порядка почти никогда не было. Так что сейчас Гастер сортировал отчеты, его личные мысли об экспериментах, простые, ничего не значащие записи, и детские рисунки по разным папкам. Услышав звук закрывающейся двери, Гастер отвлекся от работы, глянув на часы. Только половина второго, значит, сейчас пришел Папирус, ибо Санс в большинстве случаев задерживается в школе часов до четырех. Уже представляя в голове образ Папируса, крайне довольного новым проведенным днем, Гастер вышел из комнаты, но, к своему удивлению, не услышал радостного восклицания младшего сына. Вместо этого он увидел, как Папирус сел на диван, понурив голову. Ученый нахмурился. Это не к добру. Папирус вел себя не так, как раньше. Обычно, вернувшись со школы, он хотел рассказать, как прошел его день, либо просто поговорить с отцом, однако сейчас… Гастер чувствовал, что что-то здесь не так. Кто-кто, а Папирус не стал бы так резко менять модель своего поведения. Ученый нахмурился, но стер с лица серьезность. Было яснее ясного, что Папирусу сейчас грустно, а вид откровенно серьезного отца может его и напугать, кто знает. — Папирус, что-то не так? — спросил он, садясь рядом с сыном. Тот даже не взглянул на него, продолжая смотреть в пол. Однако как только отцовская ладонь легла ему на плечо, он приблизился ко второму чуть ближе, ненавязчиво. — Я не буду больше пытаться вступить в гвардию. — Папирус сказал это совсем тихо, почти шепотом, но в тишине пустой комнаты Гастер смог расслышать слова, которые ввели его в ступор. Почему? Просто почему его младший сын поменял мнение насчет Королевской гвардии, причем так внезапно? Он мечтал вступить в нее едва ли не с того самого момента, как узнал о ней чуть больше, так что… Такая резкая смена мировоззрения была крайне странной, и если не шокирующей, то неожиданной уж точно. Учитывая еще и тот факт, что Папирус крайне редко бросал дело, что бы перейти к другому, но вот отказаться от мечты чуть ли не всей своей жизни… — Почему, Пап? Что-то произошло? — Гастер постарался скрыть в голосе беспокойство, надеясь, что сын не заметил этого. Он и так не в лучшем расположении духа, так что лучше ему не понимать того факта, что он как то вызывает у отца чувство беспокойства. — Помнишь ты рассказывал об… Об УР? — Папирус не поднимал головы, но Гастер, неясно зачем кивнул. Мальчик продолжил, не дожидаясь словесного ответа: — И сегодня, когда я виделся с Андайн… Я подумал, что мне не стоит вступать в гвардию. Ситуация начала немного проясняться. Гастер подозревал, в чем именно будет заключена суть, но понимал, что куда разумнее будет позволить Папирусу высказаться. Он слегка похлопал сына по плечу, как бы позволяя ему говорить дальше. — Я подумал что… Если она тренируется с Азгором… Все мои атаки очень слабые на ее фоне. Еще и… Помнишь, когда мы в последний раз тренировались? Я тогда понял, что не хочу тебя ранить. Если так, то это значит, что я не хочу причинить боль и остальным. Тогда… Почему я вообще хочу вступать в стражу, если я не подойду к ним? Гастер чуть приобнял сына. Тот вздохнул. Мальчик до сих пор не поднимал головы, но даже не глядя на его лицо, Гастер по тону понял, что Папирус крайне расстроен, и, кажется, едва сдерживает слезы. Некоторое время они оба молчали. Ученый вздохнул, и тихо начал, глядя на то, как Папирус теребит в пальцах край оранжевого свитера: — Мое дитя… Послушай, пожалуйста. — мальчик изподлобья глянул на отца. — Ты немного недооценил себя. Твои атаки крайне сильны, если сравнивать их с детьми твоего возраста. Более того, нет ничего страшного в том, что ты не умеешь пользоваться бластерами. Это действительно мощное оружие, однако не страшно, что ты плохо управляешься с ними. Я тоже в свое время понял, что кости — это проста не те атаки, которыми мне удобно пользоваться. Более того. Да, далеко не все проблемы решаются путем компромисса. Бывают случаи, когда он не имеет никакого смысла, и избежать сражения невозможно. Но это вовсе не значит, что насилие тоже может решить все проблемы. Хоть насилие часто порождает насилие, бывают случаи, когда оно чередуется с милосердием: сначала придется сразиться с врагом, что бы уже после боя пощадить и отпустить его. И если говорить о другом… То, что ты отказываешься ранить кого либо, — это вовсе не твоя слабая сторона, наоборот. Ты видишь хорошее в монстрах, и, поверь, я уверен, если когда нибудь перед тобой встанет выбор: убить или пощадить противника, я не сомневаюсь, что выберешь второе. Ты очень добрый монстр, и то, что ты решаешь оставить своего соперника в живых, показывает тебя как кого-то крайне сильного, и твои атаки и магия здесь не причем. Сынок, ты способен понимать, что чувствуют остальные, и относиться к ним с добротой, и именно это твоя самая сильная сторона. За весь монолог Гастер ни разу не оторвал взгляд от Папируса. Он не мог точно сказать, что именно испытывает его сын, но был уверен, что эти слова явно его тронули. — Ты очень хороший монстр, Пап. Оставайся таким, каким ты являешься сейчас. Не меняйся, хорошо? Гастер улыбнулся, продолжая смотреть на сына. Тот не поднимал головы, но он и не настаивал на ответном взгляде. Папирус посмотрел на отца, впервые с тех пор, как переступил порог дома. Гастер разглядел на его щеках блестящие дорожки слез. Ученый понимал, что это слезы скорее радости или облегчения, но никак не боли. Его улыбка стала шире. Папирус резко дернулся, после чего крепко обнял отца. Тот ответил согласием. Иного исхода просто быть не могло. — Спасибо, папочка, — тихо сказал Папирус, сильнее уткнувшись в его грудную клетку. Гастер слегка похлопал сына по спине. Однако минуты через три объятий, он внезапно ощутил прикосновение уже третьей пары рук. Ученый слегка приоткрыл глаза, увидев до боли знакомую голубую толстовку. — Добрый день, Санс, — тихо усмехнувшись, сказал он. — Санс! — Папирус, оторвавшись от отца, выглядел несколько возмущенным. — У тебя нет прав разрывать чьи-то обнимашки! — Почему? Папирус вместо ответа просто повис у брата на шее, и при этом было понятно, что он рад видеть Санса. Тот попытался поднять младшего на руки, на что тот недовольно воскликнул, начав сопротивляться: — Санс, я не маленький! — Для меня маленький, ничего не знаю! — так же громко ответил Санс, продолжая попытки поднять брата, и продолжалось это до тех пор, пока они оба не упали на пол, потеряв равновесие. — Мы в порядке, пап, — сказал Санс, поднимая вверх большой палец. Гастер улыбнулся, поднимая сыновей на ноги, после чего принявшись поправлять шарф Папирусу, который едва не развязался.

***

Сидя у себя в комнате, погрузившись в работу, Гастер был готов в любую секунду погрузиться в сон. Однако были два обстоятельства, мешающие это сделать: работа и Санс с Папирусом, которые сейчас о чем-то разговаривали. Даже странно, что Гастер умудрялся их слышать сквозь стену. Послышалась тишина, и ученый невольно насторожился. Как оказалось, не зря; прошло несколько секунд и он услышал шум отчаянной схватки, сопровождающиеся негромкими криками и смехом. «Что они творят в этот раз?» — подумал Гастер, вставая из-за стола, все еще какой-то частью сознания будучи за работой. — Перестань! — Пап, стой! Если ты остановишься, с тобой все будет в порядке! Гастер почувствовал, будто в его голове зажглась лампочка. Он рывком открыл дверь в комнату Санса, поначалу даже не обратив внимания на сыновей, которые сейчас застыли в довольно странной позе. — Что ты сказал, Санс? — спросил Гастер, смотря на явно ошарашенного старшего сына. — Если ты остановишься, все будет в порядке? — повторил Санс, отцепляя от себя Папируса, который, судя по всему, намеревался стащить с брата толстовку. — Интересно… — тихо сказал Гастер, задумавшись. Ему только что пришла одна идея. Есть несколько видов атак, верно? Белые наносят урон, зеленые лечат, красные предупреждают… Однако не стоит забывать и об остальных цветах, ибо в спектре радуги, и, собственно, у человеческих Душ, они остались. «Если ты остановишься, все будет в порядке»… Остановишься… Вспоминая о том, как ведут себя человеческие Души в бою… Останавливается на некоторое время голубая, душа терпения. Однако, есть и противоположная сторона: оранжевая душа, душа храбрости. Она получает урон, если долгое время стоит на месте… А это идея… Гастер щелкнул пальцами, и рядом с ним появилась пара рук, тут же принявшись записывать его мысли. — Боюсь, спрашивать, но что это? — спросил Санс. — Об этом мы поговорим позже, — ответил Гастер. — а сейчас вы оба: объясните мне, пожалуйста, что только что произошло. Папирус и Санс переглянулись. Вид у обоих был, надо отдать должное, пристыженный. — Ну, , — Папирус почесал в затылке. — мы оба… — Начали шуметь и ссориться из-за ерунды, –продолжил Гастер за сына, избавив обоих от обязонности продолжать. Он понял это только по одному только тону Папируса, да и виду сыновей в целом. Это не вызвало у него никакого удивления; такие «ссоры» разгорались между братьями довольно часто. — Да, так и есть, — подтвердил Санс, после чего ухмыльнулся. — можно даже сказать, что это было до безумия костей глупо. — Санс! — Папирус, что ожидаемо, не оценил шутку брата. — Тихо, — спокойно сказал Гастер, подходя к сыновьям. — уже не важно, из-за чего вы ссорились. Все разрешилось. Пожмите руки. Они так и сделали. Папирус сжал руку в кулак, и Санс накрыл ее своей своей ладонью, тряхнув ей. — Отлично. — Гастер вспомнил о своих недавних записях. — Кстати, а зачем здесь были руки? — Папирус будто прочитал его мысли. — Записали кое-что. Одну небольшую идею, если быть точным. — Чего? — Пока что это не слишком важно, Пап. Это просто идея, ни больше, ни меньше. Может, она и не осуществиться. — Довольно странно это слышать это от тебя. — заметил Санс, засовывая руки в карманы. — Ты писал, что не собираешься изучать человеческие души и то, как они ведут себя в бою. И в итоге появились синие и зеленые режимы души. Гастер скривил уголок рта, но промолчал. Недавно, около полугода назад, ученый, посчитав старшего сына уже достаточно взрослым для этого, позволил Сансу помогать ему в лаборатории. Он мог с точностью заявить, что Сансу это доставляло явное удовольствие, однако, везде есть «но». В данном случае, это тот факт, что Санс, в редкие моменты, когда ему было нечего делать, принимался за чтение старых отчетов и показатей экспериментов (разумеется, те документы, которые могли сообщить скелету о его проихождении, Гастер заранее запрятал в самые дальние углы). Собственно, почвы для разного рода «научных шуток и подколов» у Санса в последнее время появилось довольно много. Как, правда, он нашел те записи о режимах души, Гастер не знал, но подозревал, что лучше этого и не знать. — Кстати, а из-за чего вы шумели? — после непродолжительного молчания спросил ученый, садясь на край кровати, внезапно подумав над тем, что именно его привело сюда. Санс достал из кармана толстовки небольшую бумажку, сложенную вчетверо, передав ее отцу. Тот, подумав, что это чье-то письмо, развернул ее без всякого выражения на лице. Однако, посмотрев на развернутое изображение, Гастер улыбнулся. Это оказалось не письмо. Это был рисунок всех их троих, походивший на семейную фотографию. Перевернув бумагу, и прочитав надписи на ней, в грудной клетке Гастера что-то дрогнуло. «Мы не забудем о тебе. Правда. Если что-то случится… Мы будем рядом» «Мы обещаем! Ты нам очень дорог!» — Я нашел ту карточку в фотоальбоме, — сказал Санс, садясь рядом с отцом. К нему присоединился и Папирус. — ну мы и подумали, что… Гастер, сложив рисунок вчетверо, и спрятав его в нагрудный карман плаща, похлопал Санса по черепушке. Конечно, странно, как эта карточка связана с тем, что братья начали шуметь, но, впрочем, кого это волнует?

***

Уже несколько недель Гастер был на нервах. Причина бессонных ночей и головной боли была довольно банальной и очевидной. Ядро. Да, за несколько десятков лет существования этого чересчур уж капризного устройства, Гастер привык к его поломкам и редким выходам из строя. Однако в этот раз все было иначе. Сейчас состояние Ядра оставляло желать лучшего. Началось все с того, что конечные расчеты, которые Гастер высчитывал каждые полмесяца, не то, что бы были меньше предыдущих, нет. Электричество сейчас Ядро почти не вырабатывало, и это было действительно причиной для беспокойства. На работе этого устройства держалось все Подземелье, начиная с того, что оно вырабатывало электричество из тепла, и заканчивая тем, что Ядро элементарно хранило в себе это тепло. Если оно сломается, Бог знает, что произойдет с жителями того же Хотленда. Сейчас, находясь в лаборатории, Гастер черными глазницами смотрел на большой экран. На нем высвечивалась работа Ядра, которая сейчас не то, что бы оставляла желать лучшего, ее вообще почти не было. — Как ты думаешь, это можно исправить? — спросил Санс, стоявший рядом с ним. Вид у него, как и у отца, был крайне серьезный. — Исправить то можно, — Гастер не взглянул на сына, продолжая смотреть на монитор. — однако не ясно, что это за собой повлечет. Зрачки Санса на краткое мгновение снова появились в глазницах, но Гастер даже не заметил этого. Семьдесят процентов до полного отключения. Пятьдесят. Тридцать… Ученый сорвался с места, уже собираясь телепортироваться, но что-то схватило его за рукав. Он обернулся, начиная чувствовать раздражение. Зачем отвлекать его, если с Ядром с минуты на минуту может случиться черт знает что? — Не иди туда, — на удивление серьезным тоном обратился к нему Санс. Гастер впал в ступор. Он сейчас жертвует всем Подземельем, что бы сохранить ему жизнь?.. Трогательно, конечно, однако сейчас это, откровенно говоря, не к месту. — Отпусти меня. — потребовал Гастер. — Ты рискнешь своей жизнью, если собираешься телепортироваться со мной. — А ты рискуешь своей жизнью, отправляясь в эпицентр опасности в полном одиночестве. — спокойно сказал Санс, при этом хмурясь. — Один ты не пойдешь. Гастер чуть отвел взгляд. Да, конечно, Санс верно заметил — он сам не замечает явной опасности, хоть и знает, на что идет. Неизвестно, умрут ли они оба или нет. Однако сейчас стоять и выяснять отношения это откровенно тупо, так что… — Как скажешь. — кратко сказал Гастер. — Только будь осторожен. Через пару секунд оказавшись в Ядре, Гастер сразу понял, где именно, и что не так. Странно, однако ученый обладал какой-то связью с этим устройством, понимая, что не так, только находясь здесь. Двинувшись в одну из восточных комнат, Гастер сразу понял, в чем дело. Сбоям в работе подверглась та часть, отвечающая за само преобразование геотермальной энергии в электричество, а так же повреждение коллабса. Направляясь к панели, Гастер почувствовал, как под ногами дрогнули плиты. Сейчас ему было все равно, однако нельзя было забывать о главном: если Ядро прекратит свою работу окончательно, или полностью выйдет из строя… Навряд ли тот же Хотленд останется цел. Пол снова дрогнул, и Гастер чуть было не упал, в последний момент успев ухватиться за ограждение. Правая глазница Гастера вспыхнула, и он, применив магию, на некоторое время замедлил датчики, дабы понять в чем дело. Послышался треск, и Гастер, чуть отведя взгляд, почувствовал, как по его телу прошел ужас. Одна из частей пола треснула, и спустя секунду упала в пустоту. — Нам нужно уходить! — сквозь мысли и сильное напряжение ученый услышал слова Санса. — Я не могу, — ответил он, хотел было посмотреть на сына, но увидев, что датчики совсем немного, но пришли в норму, не сделал этого. — если я уйду отсюда, то… Повисла тишина. Наверное, можно было бы посчитать это хорошим знаком, но Гастер знал, что это не так. Здесь всегда слышался рокот, и зловещая тишина была явно тем, что вгоняло в напряжение. Ученый не ошибся. Прошла секунда, послышался треск, и пол начал рушиться. — Уходим отсюда! — крикнул Санс, но Гастер будто этого и не слышал. Поняв, к чему все идет, он внезапно почувствовал, как земля под его ногами задрожала. Ученый резко взмахнул рукой в сторону сына, душа его стала синей, и его отбросило к выходу. Пол дрогнул, и Гастер, в последнюю секунду успев бросить взгляд на неисправные датчики, понял, что медленно падает. Последнее, что он успел увидеть — сплошная чернота, рушившийся пол, и что-то ярко голубое где-то далеко наверху. Гастер знал, что это было. Он почувствовал, как по его щеке медленно, очень медленно скатилась слезинка. В Душе вспыхнула невероятная боль, увеличивающая с каждой секундой, как он падал вниз. Пожалуй, на этом все. . . . Или нет? Гастер через время понял, что лежит в полной темноте и тишине. Он понимал, что должен быть мертв. Ему не хотелось знать, где он очутился. Ад или Рай, неважно. Единственное, что его сейчас интересовало… Почему вокруг так тихо? Скелет окрыл глаза, сперва подумав, что ослеп. Он не увидел ничего, кроме сплошной черноты. После этого, он почувствовал что-то странное в своем теле. Ощущение было неописуемым, но если пытаться подобрать хоть какие-то слова… Чувство такое, будто твое тело не имеет четких очертаний, как бы расплываясь, подобно пролитой жидкости. Так, секунду. Не значит ли его ощущение, что он и не мертв вовсе? Тогда что с ним вообще произошло? — Папа? — неожиданно раздался тихий голос… Папируса? Он звучал крайне странно, глухо, как из-за стены. Гастер огляделся, но никого и ничего не увидел. Но когда он догадался поднять голову, его чуть не хватил удар. Гастер буквально видел все Подземелье. Всех Монстров. И все было бы не так плохо, если бы… Взгляд чуть ли не автоматически зацепился за сыновей. Он чуть было не упал без чувств, увидев их лица. Шок, тоска, горечь и нескрываемый ужас, в сочетании с тонкими дорожками блестящих слез. Гастер вытянул вверх руку, хотел было сказать хоть какие-то слова утешения, и тут же обнаружил новую напасть. Хоть он и пытался заговорить, из его рта не донеслось не звука. Скелет упал на колени, почувствовав, как по щекам беззвучно потекли слезы. Он не умер, нет, гораздо хуже. Его разорвало между двумя мирами, его нигде нет. Он не может говорить, хоть как то подать знак о себе. И что самое худшее — он не может быть рядом с ними. Не может просто смотреть на их боль, не в силах сделать с этим хоть что-то. Не может оказать им поддержку, хоть какую-то… Кажется, он застрял здесь. Навечно…

***

Гастер устало вздохнул, слушая пение птиц, долетавшее до него, как из густого тумана. Сейчас у него не было ни малейшкго желания смотреть наверх и видеть, как Монстры радуются долгожданной свободе. Его мучала зависть, хоть Гастер и понимал, что это максимально бессмысленно. Проявит он сейчас хоть какую-то эмоцию — и что с того? Об этом никто никогда не узнает. Никто, абсолютно никто не будет даже догадываться о том, что он испытывает что-то, находясь здесь. Он провел здесь слишком много времени… Кажется, хоть как то вернуть его уже невозможно. Да и зачем это делать, если Монстры уже свободны, барьер разрушен? Что ж, по крайней мере, они теперь свободны, и, кажется, оба счастливы… Думая о том, как эти двое будут жить на Поверхности, Гастер грустно улыбнулся. Они счастливы, и пусть он никак не может помочь или просто побыть рядом с ними, Гастер тоже, пусть и в глубине души был счастлив. Скелет резко напрягся. Он понятия не имел, в чем дело, однако казалось, что тишина, так долго его окружавшая, медленно начинает исчезать, и пространство вокруг наполняется звуками, которые с каждой секундой становятся все громче. Гастер ничего не понимал. Что сейчас вообще происходит? Дальше, больше: помимо исчезающей тишины Гастер почувствовал что-то странное. Как неясная сила просто тянет тебя наверх, но ты не можешь этому сопротивляться. Только по неясным причинам летишь все выше, выше… Гастер подумал кое о чем. Может быть все это значит, что… Нет, нет, быть такого не может… Последовал странный, резкий то ли толчок, то ли вовсе удар, и скелет почувствовал, будто с большой высоты упал на землю. Резкий, пускай и тихий шум, царивший в помещении, оглушил его. Открыв глаза, он, спустя время, ушедшего для того, что бы привыкнуть к свету, понял, что стоит на коленях, опершись руками об пол. Гастер попытался вспомнить, понять, где именно, но… — Ты в порядке? — тихо спросил голос у него над головой. Услышав эти слова, Гастер вздрогнул. Они не прозвучали в сотнях миль над ним, как обычно, нет, совсем рядом, в каком-то шаге… Скелет медленно, чуть дрожа поднял голову. Прямо перед ним стоял его старший сын. Гастер протянул к нему дрожащую руку, желая убедиться, да хотя бы просто поверить, что он правда материален, стоит сейчас рядом с ним. Это правда, у него… У него получилось. Долгое время они смотрели друг другу в глаза. Гастер и помыслить не мог о том, что это правда, они рядом, его наконец высвободили из пустоты, он вернулся, он жив… Гастер резко затянул сына в объятия. Почувствовав, как руки Санса коснулись его плеч, скелет чуть было не пустил слезу. Он рядом… Наконец-то… Они снова вместе… Когда объятия через несколько минут распались, Гастер увидел, что глазницы Санса поблескивают от выступивших слез. Он не знал, в чем дело, но сейчас Гастер видел перед собой не взрослого сына, а маленького мальчика, которого просто хочется успокоить, пусть даже на это нет причины. — Ты в порядке, пап? — переспросил Санс, и Гастер вздрогул. Прям как в старые добрые… — Ты до сих пор дрожишь. — Уже сейчас… Гораздо лучше, чем раньше. — ответил он, вставая на ноги. Чуть щурясь от яркого света, он оглядел комнату, в которой оказался. Его мастерская. Гастер заметил, что помимо всего прочего, на полу лежит комок лиловой ткани, который время от времени то поднимается, то отпускается. Кстати… — С Фриск все должно быть в порядке, — эту фразу Гастер адресовал скорее не Сансу, а себе, но, тем не менее, ответил все равно он: — Я не думаю, что с ней должно было что-то произойти за такое короткое время. — скелет отошел от устройства, магией открывая специальный отсек и извлекая из него ярко-красную душу. Та медленно поплыла по воздуху к своей владелице. — По факту, — сказал Гастер. — если так подумать, то для… Таких действий не должно было понадобиться слишком большое количество Решимости, следовательно… Санс усмехнулся: — Ты не поменялся, — мягко заметил он, и Гастер, глядя на него, тепло улыбнулся, — как и Санс сейчас. Спустя пару минут Гастер, стоя на пороге дома, пытался услышать то, что происходит внутри. Что очевидно, за стенами ничего не было слышно, и скелет поймал себя на мысли, что оттягивает тот момент, когда он зайдет в дом, и наконец увидит Папируса перед собой. Даже странно. Столько лет, проведенных в пустоте, он чуть ли не мечтал об этом, а сейчас просто стоит, явно нерешаясь это осуществить. Гастер выдохнул, взявшись за ручку, и медленно ее поварачивая. Ему показалось, что от волнения у него дрожит чуть ли не каждая косточка. — Это не смешно, Санс! — раздался голос Папируса, заставивший Гастера улыбнуться. Он хоть когда нибудь перестанет возмущаться из-за каламбуров Санса? — Ты можешь хоть сейчас говорить серьезно?! Папирус чуть дернул головой, и увидев отца, стоявшего на пороге, так и застыл на месте. Гастер мог его понять, однако сейчас он невесть почему снова видел не взрослого сына, а маленького, пораженного мальчика (что было довольно забавно, поскольку сейчас тот был чуть ли не одного роста с отцом). Папирус закрыл глаза и потряс головой, будто желая убедиться, что происходящее не является игрой его воображения. Гастер в это время обратил внимание на одну деталь… Тот самый красный шарф был все еще повязан вокруг шеи Папируса. Прошло столько лет… А он вообще его снимал за эти годы? — Папа? — тихо спросил он с таким видом, будто сам не верил собственным словам. — Ты… Ты здесь? — Конечно, дитя, конечно, — Гастер подошел к сыну, обняв его. Он обратил внимание на то, что называет Папируса «дитя». Странно, конечно, с учетом того, что сейчас ему должно быть около двадцати, но Гастер свел это на привычку или что-то вроде этого; в конце концов, когда он умер, Папирус был еще ребенком. Гастеру хотелось, что бы эти объятия никогда не прерывались. Что бы они оба так и стояли, однако спустя минут пять Папирус прервал эту идилию. Отстранившись от сына, Гастер заметил, что на его щеках блестят слезы, и сам чуть было не заплакал. — Но… Но как ты… — немного сиплым голосом сказал Папирус, глядя отцу в глаза. — Скажи спасибо свему брату. — голос Гастера чуть дрогнул. — И Фриск, которая принялась меня разыскивать. Если бы не они, я бы не вернулся. — Спасибо, — поблагодарил Санс, и Гастер увидел, как Папирус недовольно посмотрел на брата. — Прости, но за что? — За ничего. — Санс пожал плечами. Гастер сел на диван, немного грустным взглядом посмотрел на старшего сына. Дело было не в том, что он был не рад этой встрече, нет, Гастер чувствовал, что если эти двое просто будут рядом, сдержать эмоции он уже не сможет. Ему было стыдно перед Сансом просто за свою смерть, как бы странно это не звучало. Он видел это, и да, Гастер хоть и боялся, если бы его забыли, но он не расчитывал на то, что его Санс будет проводить столько времени у той машины, пытаясь вернуть его. Скелет спрятал лицо в ладонях, почувствовав, как две руки легли ему на плечи, как бы подбадривая. — Простите меня, — тихо сказал он, не открывая лица. — За что? — мягким тоном спросил Папирус. — За мою глупость, — Гастер опустил руки, но не открыл глаз. — ты был прав, Санс. Тогда мне нужно было уйти. А вместо этого… Скелет глубоко вздохнул, почувствовав, как к горлу начинают подступать слезы. Помолчав, он продолжил, но голос его то и дело прерывался: — Вместо этого я сделал только хуже. Всем нам. Вы оба с того момента жили без меня, а я сам… Голос прервался, и дальше Гастер говорить уже не смог. Нахлынули воспоминания. Падение. Он понимает, что обрек себя на участь хуже любой смерти. Лицо Папируса, когда тот узнал о том, что он умер… — Ты в этом не виноват, — все так же тихо сказал голос справа от него. — ты ведь хотел спасти чьи то жизни. — Папирус прав. Тебя никто не убивал, и уж тем более, ты сам в Ядро не спрыгивал. Это был несчастный случай, ничего более. Да и… рано или поздно это бы произошло, ты сам понимаешь. Гастер открыл глаза, взглянув на сыновей. По одному только их виду было понятно, что они не держат на него никаких обид. Папирус протянул руку к подоконнику, открыв небольшую коробку. Мельком заглянув в нее, Гастер увидел там среди разных вещиц музыкальную шкатулку и плюшевого призрака, с которым Папирус часто играл в детстве. Что то у него в груди дрогуло. Папирус пошарил в коробке правой рукой, не убирая левую с отцовского плеча. — И еще… — он протянул Гастеру небольшой кусочек бумаги, сложенный вчетверо. — Мы обещали, что не забудем тебя. Гастер дрожащими пальцами развернул бумагу. Поняв, что это, он улыбнулся. Тот самый рисунок… «Мы не забудем тебя. Правда. Если что-то случится… Мы будем рядом» «Мы обещаем! Ты нам очень дорог!» Гастер не выдержал, одним движением сгребя обоих сыновей в объятия. Он почувствовал, как по лицу потекли слезы. Счастье, облегчение, старые воспоминания… — Мальчики… — только одно слово сорвалось с его уст. Спустя столько лет… Столько эмоций, переживаний, испытанных им в пустоте… Они снова вместе.