This heart on my sleeve

Oh so don't pay no mind To my watering eyes Must be something in the air That I'm breathing Yes and try to ignore All this blood on the floor It's just this heart on my sleeve that's bleeding

Он снова рассказывает мне историю, ту, которой уже поделился со мной в письме, о голландском парикмахере, который чуть не отрезал ему часть уха, когда до меня доходит, что я никогда, никогда в своей жизни не смогу избавиться от него. Неважно, как близко он подходит и как далеко убегает. Он оживленно размахивает руками, на его красивом лице кривая, озорная улыбка, и я могу признаться себе, что история гораздо интереснее вживую. Или, может быть, я просто умираю от желания слушать его. Он не замечает, что мы единственные, кто остался в этом баре, что бармен бросает на нас злобные взгляды, что его следующий рейс вылетает через четыре часа. Я надеюсь, он забудет. Я немного ненавижу себя за это. Всё это абсолютно безнадежно: я никогда не избавлюсь от него; он никогда не будет моим; и всегда, всегда будет больно. Я знаю, чем закончится эта история, но я все еще чувствую ее осколки под кожей, когда парикмахер предлагает угостить его ужином, чтобы извиниться за его ошибку, когда одна развратная ночь превращается в две страстные недели, за которыми следует слезливое прощание в поезде, и их пути больше никогда не пересекутся. — Самая дорогая стрижка, которую я когда-либо делал, — говорит он, как я и предполагал, но он смотрит на меня — он всегда смотрит на меня — и осколки скручиваются, царапая, как когти по стенке клетки. Глухой смех вырывается из моей груди, и я задаюсь вопросом, смогу ли я найти радость там, где ее нет, найти хоть что-то, что заполнит пустоту моего ожидаемо небрежного ответа. Судя по выражению его лица, моя улыбка такая же пустая, как и ощущается. Он закончил рассказывать, так что мне следует перевести взгляд куда-то ещё, возможно, взять свое пальто и попрощаться, как я обычно и делаю. Но я словно прирос к месту. Я не могу отвести от него взгляд.

***

Я дошёл уже до середины истории, которую уже рассказывал ему по крайней мере один раз, когда до меня доходит, что я не попаду на этот утренний рейс. Я продолжаю говорить автоматически, потому что это то, что я делаю. Потому что после четырех рюмок это единственное, что я могу придумать, чтобы удержать его взгляд на мне, а значит, только это и стоит делать. — Самая дорогая стрижка, которую я когда-либо делал, — заканчиваю я, потому что именно так заканчивается история в той версии, которую я ему рассказываю. Для всех остальных, вынужденных слушать её, парикмахер закончил всё ещё до того, как хоть что-то успело начаться. Потому что даже он мог сказать, что мое сердце принадлежит кому-то другому. Он смеется, кажется. Его лицо искажается в подобии улыбки, но это больше похоже на отчаянное смирение, как меч, брошенный на землю в середине поединка. Впервые в жизни я не могу придумать, что сказать. Я начинаю паниковать, потому что я не готов к еще одному прощанию, и я не знаю, буду ли когда-нибудь готов снова. Но он не двигается, и, что важнее, он не сводит с меня глаз. Мои пальцы дергаются на липкой барной стойке, всегда такие беспокойные. Так отчаянно хочется прикоснуться к нему, взять его лицо в ладони, провести большими пальцами по нежной коже под его сияющими глазами, узнать, такой ли он теплый, каким кажется. Мое горло сдавливает от невысказанных слов, и я чувствую напряжение, витающее в воздухе между нами. Как я должен дышать, когда он так на меня смотрит? Как будто он умоляет меня сказать это? Как будто он хочет это услышать? Когда он все-таки отрывает от меня взгляд, то закрывает глаза руками, в изнеможении потирая лицо. Я знаю, что уже поздно — бармен давным-давно сбежал в подсобку, и я слышу The Smiths в динамиках, приглушенных вращающейся дверью. Он опускает руки на колени. Его глаза немного покраснели, немного слезятся, он выглядит опустошенным, и мне так сильно хочется обнять его, что мне приходится сжать руки в кулаки, чтоб не сорваться. Наконец я вспоминаю, как говорить, но только для того, чтобы произнести свою самую глупую фразу: — Ты в порядке?

***

Это отрезвляет, как пощечина. — Ты в порядке? Потому что он в порядке — был и будет, независимо от того, буду я рядом и увижу это или нет. Это я здесь аномалия. Я закрываю глаза от его обеспокоенного выражения, оставшись наедине с непрекращающейся болью в груди. — В порядке, — отвечаю я. — Прости, я просто… — я соскальзываю со стула, нащупывая свое пальто. Я снова ловлю его взгляд, но мой разум наводнили безымянные, безликие мужчины, у каждого из которых есть что-то, чего у меня никогда не будет. — Уязвлённый неудачник. Его брови хмурятся. Его челюсть двигается. Но он ничего не говорит, и я больше не могу этого выносить, поэтому нацепляю еще одну полуулыбку и сжимаю его руку. — Хорошо долететь, — говорю я. — Не забудь написать. Как всегда. Я перекидываю пальто через руку и отворачиваюсь от него, направляясь к двери, чтобы отоспаться и забыть свой позор. Его рука хватает меня за запястье, и я замираю, в шоке уставившись на него. — Не надо… — его голос дрожит, тихий и хриплый, потрясая меня до глубины души. — Пожалуйста, не уходи. Не в этот раз. Я никогда не слышал его таким. Я не отрываю глаз от его руки, сжимающей мое запястье, не в силах пошевелиться. — Тебе нужно успеть на самолет, — бормочу я. — К черту самолет, — он подходит ближе, достаточно близко, чтобы я мог почувствовать жар, исходящий от его тела, и мое сердце бешено колотится и кровоточит, распростертое, как на ладони. — Скажи мне остаться, и я останусь. — Не скажу, — я, наконец, поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Он так близко, что это причиняет боль. — Потому что ты хочешь уйти больше, чем остаться. — Я хочу тебя, идиот, — почти кричит он, отступая назад, отпуская мое запястье, чтобы в отчаянии потянуть себя за волосы, — Больше всего на свете.

***

Он моргает, будто в замешательстве, словно я не был самым очевидным, опьяненным дураком на планете в течение многих лет. Мои руки опускаются, безвольно повисают по бокам. Я слышу его дыхание, тяжелое и быстрое, как будто я выбил из него весь дух. Он делает шаг ко мне. Его глаза широко раскрыты и сияют, губы приоткрыты в шоке, и я тянусь к нему, как к финишной черте. Он отбрасывает пальто и хватает меня за лацканы, притягивая к себе, и когда он, наконец, целует меня, я знаю, что все это время бежал к нему. Может быть, он тоже это понимает, потому что я слышу: «Останься», — я чувствую, как его губы прижимаются к моим. «Останься», — я чувствую вкус его дыхания. «Пожалуйста, пожалуйста, останься». — Я здесь, — отвечаю я, крепко держа его лицо в своих руках. — Я твой. Он такой, такой теплый, и, не говоря больше ни слова, я дома.