theatrical

Дверь гостиничного номера открывается и тут же с силой захлопывается. Да, силы у Ремингтона хоть отбавляй, только вот мелкая моторика страдает. – Эмерсон, твою же… Оно не снимается! — Лейт битый час возится с застежками на своём сценическом костюме, а именно, пытается стянуть с себя портупею из эко-кожи. Эмерсон, сжимая в одной руке барабанные палочки, а в другой — пустой стаканчик из-под лимонада, наблюдает за всем этим действом, лениво облокотившись на подоконник. – Вот и не снимай. — барабанщик, вытаскивает из кармана куртки Лейта свою пачку сигарет. — Пошли. Себ ждёт внизу, мы обещали, что быстро зайдём за вещами и поужинаем с ним. Эмерсон, признаться честно, чертовски озадачен. День, когда все это началось, он помнит лишь отрывками, а момент, когда это стало обыденностью — не помнит и вовсе. Просто однажды невинное "я прикалывался и поцеловал Ремингтона, когда мы курили травку" превратилось в "я засыпаю в кровати Ремингтона почти каждый вечер и понятия не имею, что делать с тем, что он опять расцарапал мне спину". Удивительно. – Поужинать? А ты, как я погляжу, жутко голодный? — бросив затею с избавлением от портупеи, Ремингтон неторопливо подходит к подоконнику, чтобы взять свою куртку, но вместо этого почему-то впивается в губы барабанщика. Пластиковый стаканчик падает на пол вместе с барабанными палочками, а Эмерсон предательски обмякает, лениво обнимая брата за шею одной рукой, чтобы устоять на ватных после выступления ногах. – Реми, нам правда пора… — с придыханиями выжимает из себя Барретт. Он опускает ладонь на грудь Ремингтона, словно пытается его оттолкнуть, но Лейта это только забавляет. – Да, нам пора, но пока мы с меня вот это вот не снимем, мы никуда выйти не сможем! — Ремингтон игриво подмигивает и поворачивается к брату спиной, как бы намекая, что пришел его черёд возиться с хитрыми застёжками. – Ох, Реми, давай завтра ты выйдешь на сцену в чем-то другом? – М? Мне не послышалось? Ты хочешь, чтобы я выступал в чёрных капроновых чулках и нижнем белье? — Эмерсон фыркает и закатывает глаза. Провокации — любимый инструмент Ремингтона, а он чуть ли не каждый раз ведётся. По спине Лейта все ещё стекают капельки пота, а черные волосы, которые он старательно отращивает, и вовсе мокрые насквозь. В лобби отеля братья спускаются с неприличным опозданием, потому что Ремингтон порывается опрокинуть Эмерсона на кровать и уговорить поужинать в комнате. Барретт отвечает на такие действия шуточным обещанием использовать барабанные палочки не по прямому назначению и затолкать их кое-кому куда подальше. Лейт лишь облизывает губы и смеется. Несмотря на приказной тон Эмерсона, он прекрасно знает, кто из них главный. – Ну и где вас носило? — Себастиан за время ожидания проголодался ещё сильнее. Сидеть на диване, положив ногу на ногу, и пить воду со льдом, пока твои младшие братья невесть чем заняты — в конце концов, не лучшее занятие, когда до отъезда из Парижа остаются считанные часы. – Не могли найти… — Эмерсон задумчиво потирает затылок, а затем поспешно поправляет рубашку, чтобы её ворот уж наверняка закрывал все участки кожи, пострадавшие от зубов Ремингтона. — Не могли найти ключи от номера, они провалились за тумбочку. – Врунишка. Эмерсон не хотел помогать мне раздеться. Эгоистично с его стороны, не так ли? — Лейт хмыкает. Ему нравится наблюдать за выражениями лиц обоих братьев. Глаза Себастиана говорят "ну ты и шутник", а румянец на щеках Эмерсона кричит "заткнись, придурок". — Куда идём? В Макдональдс ни ногой, я на диете! Себастиан задумчиво щурится, рассматривая наполовину расстегнутую портупею Ремингтона и рукав белой винтажной рубашки Эмерсона, измазанный тёмной помадой. Ему отчаянно хочется верить в то, что у барабанщика роман с какой-то симпатичной девушкой, который он держит в тайне. Увы и ах. На губах Лейта остатки той же самой помады. – Раз не хочешь в Макдональдс, то сам и выбери. — бросает Данциг, поднимаясь со своего места. Сотрудницы отеля провожают троицу заинтересованными взглядами и начинают перешептываться, явно ненароком подслушав часть разговора. Ремингтону это лишь на руку. Он обожает быть в центре внимания. Ему нравится, когда им любуются и его хвалят — возможно, иногда он ради этого старается слишком сильно. Братья идут по улице молча. Себастиан рассматривает витрины магазинов, закоулки и очаровательные ларьки, в то время как Эмерсон, поклонник путешествий и архитектуры, лишён этой возможности. Он не может думать ни о чем, кроме того, что Ремингтону взбрело в голову крепко держать его за руку. Разумеется, даже если они наткнуться на кого-то из поклонников, никто ничего не заподозрит. Они ведь родные братья. Кому вообще взбредёт в голову, что уже больше полугода Лейт эксплуатирует младшего для воплощения всех своих фантазий? Наверное, только сумасшедшему, коим Эмерсон уже начинает себя считать. Он мог бы прекратить это в любой момент. Мог бы сказать Ремингтону грубое "нет", и все бы закончилось. Почему у него не повернулся язык? Почему он словно под гипнозом? Почему Ремингтон злит его своими выходками, а Эмерсон всё это молчаливо принимает? Остаётся лишь догадываться. – Вот, давайте сюда! — наконец, воодушевляется Лейт при виде типичного французского кафе. Эмерсон соглашается, потому что ему нравится оформление веранды. Себастиан соглашается, потому что он не отказался бы от еды любого рода, а затем от восьми часов крепкого сна. Мысли о сборе чемоданов и предстоящей ночи в тур-автобусе его удручают, чего нельзя сказать об Эмерсоне: в последнее время он падает на кровать, будучи настолько физически и морально вымотанным, что может уснуть где угодно. Лейт выбирает один из столов на веранде и, даже не взглянув на меню, вежливо просит официантку принести ему нечто: чай со льдом и лимоном, да ещё и с сахарозаменителем. К выкрутасам Ремингтона за время тура привыкли все, вплоть до водителя автобуса, но Данциг все равно вскидывает бровь. – Серьезно? Ты через весь город тащил нас именно сюда, а теперь даже есть не собираешься? – Не голоден, спасибо. Просто хотелось прогуляться до центра. Наш отель на отшибе. — Ремингтон улыбается. Настолько очаровательно, что продолжать с ним спорить — абсолютно бесполезная трата времени. Он всегда так делает, когда хочет поставить в разговоре жирную точку. — Ты лучше переживай за Эмерсона. — Лейт кивает в сторону младшего, решившего воспользоваться возможностью и закурить, раз уж они сидят не в помещении. Барабанщик беззвучно хмыкает, из вежливости предлагая сигарету и Ремингтону. Тот показушно отказывается, словно накануне не рванул первым на балкон, когда ему надоело издеваться над Эмерсоном в постели. – Все ведь в курсе, что, по Фрейду, курение — подсознательное желание сосать члены? — Себастиан тактично прячет улыбку, Эмерсон молча показывает Лейту средний палец, а мужчины за одним из соседних столов начинают коситься на братьев, явно подшучивая. – А что Фрейд говорил насчёт чая со льдом, лимоном и сахарозаменителем? Вероятно, что это — тройное богохульство! — Себастиану хочется подколоть Ремингтона в ответ. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. – Фрейд рассматривал Бога, как иллюзию. — Ремингтон, так и не успевший присесть, удаляется в уборную, изящно покачивая бёдрами. – Он тебя уделал… — констатирует Эмерсон, тыкая на картинку с огромной пиццей и получая от старшего брата лишь утвердительный кивок вместе с неоднозначным взглядом. Барретт очень хорошо знает Себастиана и то, как он выражает свои эмоции, а потому совершенно точно может даже по положению рук брата сказать, что тот взволнован, смущен и… Кажется, напуган. – Это он для тебя старается, да? — выдаёт, наконец, Данциг. Задавая этот вопрос, он тянется к пачке сигарет, лежащей посреди стола. – А? Кто?.. — понимая, что он выглядит как полный идиот, Эмерсон все же продолжает. — Ремингтон? Старается? – Яркий макияж с самого утра, задолго до концерта. — Себастиан смотрит младшему в глаза и принимается загибать пальцы. — Маникюр, который он вообще никогда раньше не делал. Все эти колкости, обилие сарказма, все эти усмешки… — Барретту хочется провалиться сквозь землю. Он просто думал, что Ремингтон чертовски хорошо выглядит в последнее время, даже не замечая деталей. — В конце концов, сценический наряд для обычного ужина в городе? А его новая юбка?.. – Себ, перестань… Глупости. — Эмерсон опускает глаза и, на всякий случай, прячет под длинной скатертью рукав рубашки, вымазанный в матовой помаде Лейта. — Ему просто захотелось что-то поменять, вот он и… – Ты знаешь, что можешь доверять мне. Если хочешь, я у самого Ремингтона вообще ничего спрашивать не буду. — Себастиан бормочет, добавляя что-то вроде "Всё равно толку от этого мало". — Эмерсон, что у вас двоих происходит? Я должен знать. Ради вашей же безопасности. – Я в безопасности, Себ. Правда. — односложно отвечает Барретт, краем глаза поглядывая, не надумал ли Ремингтон вернуться на веранду. Обсуждать со старшим братом детали и подробности своей интимной жизни — последнее, что он стал бы делать. Особенно, учитывая то, что в этой самой интимной жизни происходило последние месяцы. – Эмерсон, я вижу, когда ты врешь. Лучше признайся сразу. Мы обсудим и забудем, окей? У вас с Ремингтоном любовный треугольник? Роман втроём? Ты, он и какая-то девушка? — других догадок у Данцига, честно говоря, не возникало. Эмерсон не удержался. Комичность ситуации заставила его нервно хихикнуть. – Ты правда думаешь, что мне и Реми… Мне и Ремингтону могла понравиться одна и та же девушка? – Да я уже и не знаю, что думать! — Себастиан хотел продолжить, но Эмерсон одним взглядом дал ему понять, что не стоит. Навыки невербального общения у всех троих были развиты чудесно. Ремингтон, вопреки всем ожиданиям Барретта, занимает место не рядом с ним, а напротив него. Не трудно заметить, что помада на его губах подправлена, как и слой тонального крема на шее. Эмерсону тоже, кажется, пора начинать пользоваться чем-то подобным, но он пока останавливается на закрытой одежде. Официантка вскоре принимает заказ и ставит на стол большой стакан с кучей льда и трубочкой — ужин Ремингтона. Как только девушка скрывается в помещении, Лейт тянется за сигаретой. Для него принципиально важно не просто достать ее из упаковки, а именно взять из рук Эмерсона, когда тот ее уже подкурил. Наглость появилась на свет раньше, чем он. – Что, не терпится кому-то отсосать? — выдаёт Себастиан с таким нетерпением, что становится кристально ясно: подкол ждал своего часа. – Мгм… Кому-нибудь из съёмочной группы. Говорят, такие вещи помогают разнообразить сексуальную жизнь. Ты не против, Эми? Барретт давится холодным лимонным чаем, который зачем-то решил попробовать. Ему хочется, как минимум, швырнуть в Лейта чем-нибудь тяжёлым, ведь это уже перебор. Себастиан не знает, как комментировать происходящее. Более того, он даже не знает, должен ли он комментировать. Во-первых, Ремингтон, скорее всего, опять шутит. Во-вторых, даже если у них с Эмерсоном что-то было, он не хочет знать об этом. Совсем не хочет, правда ведь? – Ремингтон, лучше бы ты поел. У нас длинная дорога впереди. — Себастиан из кожи вон лезет, чтобы перевести тему. – Я чувствую голод, только если мне скучно. А если мне вдруг станет скучно посреди ночи, у меня полно занятий. Мы ведь с Эмерсоном оба курильщики, вот совпадение?.. Фрейд бы счёл это удачным стечением обстоятельств. Барретт заставляет себя рассмеяться. Очередная провокация, не более того. Ремингтону нравится выводить его из себя, он делает это просто ради веселья. Лишить его такого удовольствия — тоже своего рода забава. Закончится ли когда-то эта игра со всеми вытекающими из неё последствиями? С каждым днём Эмерсона терзают все большие сомнения. Возможно, Ремингтон будет его мучить до того дня, пока кто-то из них не скончается. Да и так ли сильно Барретт страдает?

***

– Эми? Эми… Эми, ты обижен? Или тебе вчера было больно? — Ремингтон с показным сочувствием рассматривает бордовые и синеватые отметины на плечах и груди барабанщика. — Может, мне подуть, и все пройдёт? Иногда Эмерсону кажется, что его брат — дьявол во плоти. А дьяволу, как известно, нужны жертвы. Ремингтон из тех, кого ему одновременно хочется и ударить, и соблазнить. Одновременно оттолкнуть навсегда и вечность держать рядом с собой на привязи. Барретт иногда приходит в себя на пару мгновений, когда Лейт до крови кусает его губы, а затем снова оказывается в забытьи, когда тот принимается зализывать раны. Верхняя койка в тур-автобусе и без того тесная, а лежать на ней вдвоём — сущий ад. Особенно когда вы оба трезвые, а настроен на интимную близость — только один из вас. Ремингтон без конца тыкает щеку барабанщика пальцем, изображая недовольное выражение лица. Ждёт, пока Эмерсон разозлится и решит выместить свою злость на нем, подмяв его под себя и задёрнув тонкую шторку. Ремингтон никогда не жалеет ни его, ни себя: возможно, это даже какая-то форма селф-харма. Второй вариант не менее утешительный — возможно, Лейт просто считает, что следы от наручников хорошо смотрятся в свете софитов во время выступления. – Ладно, Эми, я сказал ерунду. Я взболтнул лишнего. С кем не бывает? В конце концов, Себ явно подумал, что я шучу… — замечая, что Барретт сдаёт позиции и постепенно перестаёт смотреть в экран телефона с таким интересом, Ремингтон выбирает иную тактику и сразу переходит в наступление. Забираясь на бёдра Эмерсона он, наконец, делает кровать менее тесной. – Вот, так и сиди. Хочешь, можешь даже телефон подержать, чтобы у меня руки отдохнули? — Эмерсон хихикает, протягивая возмущенному Лейту мобильник. Провокация в ответ на провокацию, в их игре нет пописанных правил. – Да пошёл ты. — Ремингтон откладывает вручённый ему телефон в кучу из вещей, образовавшуюся в углу кровати уже через три дня после начала тура, несмотря на все обещания братьев поддерживать в автобусе чистоту. Лейт порой бывал предсказуемым. Эмерсон тихо вздохнул и уже прикрыл глаза, приготовившись к поцелую, далекому от способа проявления нежности. – Спокойной ночи, Эмерсон Барретт. — барабанщик и глазом не успевает моргнуть, как Ремингтон ускользает. Спрыгивает с койки и, судя по всему, отправляется в общую часть автобуса, где расположены холодильник, телевизор, джойстик и прочие блага цивилизации. – Сладких снов, Реми Лейт! — кричит Эмерсон ему вслед и тянется к одному из своих альбомов, намереваясь использовать свободное время, чтобы погрузиться в рисование. Барретт ловит себя на мысли, что ему не хочется издать вздох облегчения. Ремингтон, до этого каждую ночь засыпавший у него под боком, сегодня уже вряд ли придёт, и это почему-то заставляет его нервничать. С миниатюрного подобия кухни доносятся смешки: Лейт со своим цирковым представлением переместился в другое место, и от этого даже немного больно. Почему Эмерсон вообще чувствует что-то подобное? Он не должен. Чтобы отвлечь себя от лишних раздумий, которые, вероятно, заставят его почувствовать жгучий стыд, барабанщик принимается тонкой гелиевой ручкой выводить на белых листах фасады зданий. Уже через пару минут то, чем занят Ремингтон, отходит на второй план. В глубине души Барретт понимает, что он обязательно вернётся. Не потому, что и правда испытывает к нему нечто возвышенное. Вернётся, потому что ещё не наигрался. Потому что Эмерсон все ещё не молил его о пощаде.

***

Ремингтон не разговаривает с Эмерсоном на следующее утро. Игнорирует его присутствие даже во время репетиции. Пресекает все его попытки помириться. Отказывается вместе со всеми идти на прогулку по городу. По прибытии в отель, заселяется в одну комнату с их фотографом. Эмерсона это действительно начинает беспокоить, хотя сначала он думает, что Ремингтон просто хочет заставить его ревновать. Но Лейт на него не смотрит. Нет привычных игривых подмигиваний, нет косых ухмылок, нет ничего. Ремингтон делает вид, словно его не существует, и это злит Барретта больше всех его провокаций. Злит по-настоящему. Вечерами Эмерсон всегда предпочитал отдыхать, но в тот день какое-то странное предчувствие словно вытолкало его из пустого гостиничного номера, в котором он на этот раз жил один. Впервые за много лет не было ни малейшего желания рисовать или, тем более, впустую тратить время в интернете. Барретт не знал, чем руководствовался: ноги словно сами принесли его в уютный бар, расположенный у бассейна на самом верхнем этаже отеля. Изначально он планировал выкурить пару сигарет, подышать свежим воздухом, сделать пару традиционных снимков ночного города и отправиться спать, но не тут то было. Эмерсону обычно не хотелось выть от обиды, когда его не приглашали на всеобщие "алкогольные сборища": он даже был рад, когда мог провести время в одиночестве, пока другие отдыхают так, как нравится им. Но стоило барабанщику прищуриться и распознать знакомые силуэты, небрежно разбросанные по шезлонгам после пары коктейлей, как ему захотелось, по меньшей мере, очень громко возмутиться и назвать Ремингтона словами, которые он обычно не использовал. К водителю автобуса и фотографу, присоединившимся за компанию, у Эмерсона претензий не было: они оба купались в бассейне, лениво повиснув на надувном матрасе. Но от одного вида Ремингтона, расположившего голову на коленях Себастиана, Эмерсону захотелось навсегда прекратить любого рода взаимодействия с людьми и стать отшельником, живущим лишь наедине с природой и собственным разочарованием в человечестве. Рука Себастиана крепко, словно в последний раз, сжимает бедро Ремингтона под короткой клетчатой юбкой, которую гитарист ещё вчера осуждал из-за ее длины. Лейт был не похож сам на себя: ласковый, как котёнок, и что-то увлечённо рассказывающий. Ремингтон прикрывает глаза и вяло улыбается, явно имитируя усталость. Симулирует, чтобы не пришлось идти до комнаты на своих двоих. Он прекрасно знает, что достоин того, чтобы его носили на руках, и обязательно добьётся своего. Себастиан же выглядит совершенно отрешенным: не видит перед собой ничего и никого, кроме Ремингтона. Не обращает внимания, когда в него попадают брызги. Никак не реагирует, когда Эмерсон громко зовёт его по имени — продолжает внимательно слушать болтовню Лейта и фанатично гладить его по волосам второй рукой, которая ещё не успела оказаться под юбкой. Но всему своё время. – Оу, Эми! Хочешь искупаться? — воркует Ремингтон, поворачивая голову и глядя на младшего брата с нежной, нетипичной для него улыбкой. Его глаза все ещё полны безразличия, а ладонь все ещё тянется к щеке Себастиана. По Ремингтону плачет театральное училище. Цирк одного актёра, в котором теперь две марионетки. – Себ, ты тоже это чувствуешь? Не можешь его оттолкнуть, да? — Эмерсон стоит в паре метров от парней. Вроде бы, сохраняет безопасную дистанцию, но всё равно не может сопротивляться, словно против своей воли опускаясь на соседний шезлонг, стоит лишь Ремингтону сделать одно приглашающее движение рукой. Себастиан отрицательно качает головой. Рассудительный, ответственный, внимательный и серьёзный Себастиан, накануне пытавшийся переиграть Ремингтона в битве глупых колкостей и смотревший на него без излишнего энтузиазма. Смотревший на него так, как и следует смотреть на своих братьев. Себастиан тоже оказывается утопающим в водовороте тёмных глаз Ремингтона. Эмерсон по себе знает, что выбраться не получится, как бы сильно ты ни хватался за берег, пытаясь удержаться за остатки собственного рассудка. – Что ж, мальчики, я не могу достаться вам обоим… — Ремингтон поднимает голову с колен Данцига и за считанные секунды, словно дикий кот, без единого шороха оказывается у двери, ведущей к лифту и той части отеля, где размещают постояльцев. — Кто быстрее меня догонит, тот и победил! Мне обычно говорят, что я хорош, так что… Игра определённо стоит свеч. — силуэт Лейта скрывается во тьме. Себастиан и Эмерсон переглядываются. Какая-то неведомая сила заставляет их обоих припустить следом. Несмотря на то, как бессмысленна и грязна эта игра, победить хочется обоим.

***

Утром следующего дня Эмерсон выдыхает с облегчением, с закрытыми глазами нащупывая чьё-то плечо и утыкаясь в него кончиком носа. Руководствуясь опытом предыдущих месяцев, он не сомневается в том, что рядом с ним именно Ремингтон, однако стоит барабанщику открыть глаза, как он застывает чуть ли не в немом крике. – Себ?.. — Данциг спросонья смотрит на него с не меньшим удивлением. – Постой, а разве вчера Ремингтон не выставил тебя за дверь, оставшись со мной? – Я помню только то, как он выгнал тебя, а затем стал извиняться… Две пары широко распахнутых глаз смотрят друг на друга. Спустя полминуты судорожных размышлений, оба окидывают взглядом комнату в поисках своей одежды и не находят ровным счетом ничего, кроме дурацкого отпечатка красной помады на зеркале, явно оставленного в качестве насмешки. Чертов Ремингтон Лейт.