Мириады чувств

Они скрещивают обнаженные клинки, и те с характерным звоном отлетают, падают на землю, погружаясь в рыхлую её часть. Они смотрят друг на друга с нескрываемой ненавистью, а на губах застывает усмешка, будто дьяволы дерут их сердца, превращая в свои орудия. Они жаждут убить друг друга, жаждут отомстить, чтобы затмить мириады чувств, бушующих в душе. И с каждым их шагом, с каждым черствым словом, вылетевшим из губ Дилюка, Кэйя все сильнее и сильнее чувствует нечто иное. Он все больше и больше погружается в давние воспоминания, будто бы это было вчера. А ведь совсем недавно они считали себя братьями, любили друг друга. Оба служили в Ордо Фавониус, оба шли бок о бок, пока Крепуса Рагнвидера не стало. Дилюк ненавидел: всеми силами пытаясь вынести ношу, которая взвалилась ему на плечи, он ненавидел Кэйю. За то, что тот отвернулся от него, за то, что тот признался, что никакой он не одинокий сиротка, никакой он не заблудший путник мира сего. А всего-то… шпион. Шпион проклятого Каэнри’аха. Глаза его тогда затмила пелена ненависти, безумства. И сейчас они здесь, сейчас они сражаются во всю силу, лишь бы утихомирить внутренних дьяволов, лишь бы забыть и отпустить прошлое, навсегда кануть в небытие. Руки Кэйи дрожат. Но он лишь усмехается. Скрывает все за фальшивой улыбкой. Какой же он притворщик. Чёрт. Кажется, в груди у Альбериха неспокойно, буйно. И чувства его, словно волны цунами, бушуют. И они, подобно этим цунами, разбиваются о риф, когда он сталкивается с обжигающим, но холодным взглядом Дилюка. Рагнвидер приставляет лезвие к шее его и черство шепчет: — Кэйя. А тот вновь усмехается. Он знает Дилюка хорошо, даже очень. Знает все его повадки, знает все его слабости, знает о нем все и помнит. Помнит о том, как ребячились они, как вдвоем обучались и засыпали в обнимку на кровати. Любили они друг друга, да. Он помнит их первый поцелуй на веранде и первые ласковые слова, что Кэйя услышал тогда. Его сердце полыхает огнем, его мысли путаются, а дыхание учащается. Но он не знает — хочет ли забыть об этом или заново вспомнить? Неожиданная вспышка озаряет небо, слепит глаза дерущихся, а меч Кэйи покрывается белоснежной изморозью. Он чувствует бурлящую внутри него силу, а на ладонь падает глаз Бога. Его тонко очерченные грани, переливающийся ледяной цвет завораживает взор, и Альберих отвлекается, не замечая ещё одну яркую вспышку рядом. Она мгновенна и через секунду пропадает. И только тогда Кэйя поворачивает голову, чтобы вновь столкнуться с Дилюком, вот только… Вот только Дилюка там и не было. Вместо стройного и молодого юноши на земле сидит ребенок. Дилюк. Он выглядит так же, как и несколько лет назад. Все тот же строгий, но детский взгляд, гордость в осанке и тяжелая ноша, взваленная на маленькие плечики. Кажется, Рагнвидер начинает что-то вспоминать, кажется, он ощущает вновь ту детскую версию себя. Внутри. А по щекам его пробегают хрустальные слезы. Альберих на секунду замирает, чувствует, как сердце внутри обдает жаром, будто он возвращается вновь в прошлое. А ребенок этот, сидя на земле, до сих пор плачет, утирая грязными руками лицо. Дилюк хочет скрыться от мира сего, хочет убежать, но сил в этом маленьком теле совершенно нет, поэтому он печально опускает взгляд и зовет, как когда-то давно: — Кэйя… Этот детский голос заставляет Альбериха окунуться в пучину воспоминаний о детстве его, когда они были вместе, когда любили и когда обещали, что рядом будут вечно. Но сейчас и его предательство, и их ссора… Все это лишь вина его, Кэйи. Он хочет исправить, поэтому садится на корточки возле малыша гладит его по макушке, успокаивает, словно мать родная: — Не волнуйся, я с тобой. Он и сам не понимает, почему руки его тянутся к телу этого ребенка, почему он обхватывает его и прижимает к груди, прямо к сердцу. А Дилюк тоже сомневается, но потом все же лащится к младшему брату и шепчет: — Кэйя. И вновь этот голос — детский, тонкий, но холодный. Он убаюкивает, заставляет Альбериха все больше и больше вспоминать прошлое о них. Снова, снова, снова… снова он вспоминает об их горячей любви, о нежной и открытой страсти и юношеских забавах. Дилюк его тогда любил нежно, заботился о нём. Он помнит, как лежа в кровати, он перебирал пряди его темных волос и шептал на ухо: — Люблю тебя. Не как брата. А Кэйя что? Взял и предал, взял и отвернулся, оставил его одного. И любовь их вся пошла крахом, затрещала по швам, оставляя глубокий шрам на сердцах обоих. Любит ли сейчас его Дилюк или ненавидит? А может одновременно? И Кэйя вновь усмехается. Он-то любит до сих пор, при этом ненавидя до глубины души его холодность, которая не столько огорчает, сколько ранит в самое сердце. — Кэйя… — шепчет Дилюк и прижимается к нему ещё ближе, обхватывает кулачками одежду и тянет на себя, — люблю… От слов таких Альберих замирает, от слов таких сердце его рвется из груди, от слов таких он сходит с ума. А маленький Рагнвидер тем временем смотрит на него алыми глазами, а по щекам его льются слезы, затмевая и без того померкший блик в зрачках. — Хах, чёрт, — усмехается Кэйя. И он его.

***

— Необычно, — Альбедо скрещивает руки на груди и неотрывно смотрит на малыша, который всем телом прижимается к груди Альбериха, — говоришь, что от тебя он не отлипает? Послушай, все, что случилось с ним, думаю… есть какое-то объяснение. Но, насколько я понимаю, все его чувства теперь открыты для других людей. Он что-то говорил тебе? — Мелочи, — усмехается Кэйя, поглаживая ребенка по голове, — значит все, что он произносит — правда? — Да. — Господин Альбедо, — рядом слышится взволнованный голос Сахарозы, — у нас есть какие-нибудь препараты? Для господина Дилюка нужно срочно что-то найти, пока магистр не узнала! — Узнала… что? — ко входу в пещеру подходит Джинн, ведя за руку малышку Кли. Голос её слегка напряжен, а глаза выглядят уставшими, — что уже стряслось? Сахароза? — Ах, магистр! — взволнованный лепет сбивает её саму с толку, и Сахароза роняет склянку с эликсиром на пол, — а-а-а, ничего такого! Ой, препарат! — Магистр Джинн, — стоявший в стороне Кэйя все же подает голос, продолжая держать на руках малыша Дилюка, — проблема в этом. — Какой милый! — Кли радостно подпрыгивает и вырывается из рук магистра, но та не дает ей прикоснуться к ребенку, — братик Кэйя, можно посмотреть? Дилюк слегка вздрагивает от этого радостного голоса, жмется ближе к Кэйе и шепчет на ухо ему: — Пошли отсюда… Не хочу никого видеть. И Кэйя все понимает. — Прости, Кли, у старшего братика появилась некое дельце. Альбедо, я зайду позже. Магистр, не беспокойтесь. Скоро все придет в норму. Обещаю, — Кэйя прижимает ребенка к груди и уносит его с Драконьего хребта. Холод сковывает их тела, разбредается по телу, и малыш Дилюк покрывается мурашками. Глаза его печально мерцают, отражая белоснежный иней на ветках и снег на земле. Изо рта его клубом идет пар, а руки он вечно трет друг об друга, пытаясь согреть. Холодно. Кэйя идет мимо ворот винокурни, где они раньше вместе переживали все невзгоды жизни, воспитывались и жили счастливее, чем сейчас. Сердце его обливается кровью, когда они заходят внутрь, когда он видит интерьер, который собирался променять на стены Ордо Фавониус. Вот знакомый стол с письмами, рядом картина, которая однажды провалялась на полу целый день из-за проделок детей, а недалеко от лестницы стоит статуя совы, что не раз они марали в грязи, прикасаясь перепачканными руками. Кэйя глубоко вздыхает, набирает в легкие больше воздуха и продолжает идти вперед — прямо в старую комнату, где он жил раньше. Нахлынувшие воспоминания вновь мучительно терзают душу его. Ненависть или любовь — что чувствует он? Что значат слова о любви малыша Дилюка. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Он ничего не понимает, а шаги его тяжелеют и тяжелеют, когда они наконец доходят до заброшенной всеми и покинутой комнаты. Альберих с камнем на душе открывает её, делает шаг и вновь переносится в детство. Оно никак не хочет покидать его, никак не хочет отпустить, а только приносит боль. Он винит себя за все, что сделал. Только он виноват во всем. И почему он, дурак, мог так легко от ненависти перейти к любви? Всего за несколько чертовых часов он соскучился за тем самым Дилюком, который любил его, который целовал его горячие губы и успокаивал, когда было плохо. А Кэйя принес лишь боль ему. — Прости, Дилюк. Я виноват перед тобой. Я поступил глупо, — он сухо смеется и садится на пол, отпуская ребенка, — полный дурак. — Я люблю тебя любого… — Ха-ха, да что ты. Даже если боль приношу? — Даже если боль, — малыш кивает головой и подлазит к нему, тянется к губам, целуя Альбериха, — я скучал, Кэйя. — Черт. И я… Дилюк. Он обнимает его за маленькие плечи, целует в лоб и вдыхает аромат, которого он не чувствовал уже много месяцев. А сердце его трепещет от наслаждения, трепещет от счастья. И почему они не поговорили раньше? Почему ненавидели друг друга, но любили, скрывая это от самих себя? Что за детские игры. Дурак. Ночью Дилюк вновь будет прежним. Но он не убьет Кэйю, только прижмет поближе к груди и поцелует, нежно шепча на ухо: — И снова мы вместе, Кэйя. До глубины души он вновь любит это имя.