Лёгкие заполнены вишней

       Кэйа вошёл в пустую квартиру и прислонился к запертой двери, устало закрывая глаза. Запрокинув голову, он коснулся языком потрескавшейся на холоде губы и самым кончиком слизал капельку вечернего дождя, упавшую с влажных иссиня-чёрных волос. За окном раздался яростный гром. Увы, с этим уже ничего не поделать. Альберих, к несчастью, попал под совершенно нежданный ливень, возвращаясь домой из Ордо Фавониус.        Сбросив с себя насквозь промокшую и кажущуюся теперь грязной накидку и неприятно прилипающую к телу одежду, капитан кавалерии направился к ванной комнате. Непозволительно тихо в небольшом помещении — лишь горячая вода звонко падала с шумом и разбивалась о кафель. Офицер сбросил повязку на пол и несколько раз размашисто провёл ладонями по лицу, смывая с себя остатки тяжёлого дня и осадки тяжёлой жизни в качестве холодных слёз.        Одиночество разрывало мужчину изнутри каждый раз, когда он возвращался в эту ненавистную квартиру. Каждый раз, когда он усердно тёр тёмные глаза пальцами в надежде, что всё, что с ним происходит, — один из его ночных кошмаров, который обязательно уйдёт с наступлением рассвета. Тщательно намыливая волосы шампунем, Кэйа невольно дёргался, потому что перед глазами так реалистично возникали чужие… родные светлые пальцы, чуткие руки и алые заботливые радужки. Альберих несколько секунд пялился невидящим взглядом на свои шершавые ладони, прежде чем понять, что эта мимолётная нежность, которая надолго осталась в далёком прошлом под замком, ему лишь причудилась.        Дилюк был слишком далеко, да и отношения с ним были уже не те, чтобы просто обняться и, посмеиваясь, рассказать о прошедшем дне. Ведь все неудачи на работе — сущий пустяк, когда дома тебя ждёт человек, с которым любая неурядица забудется через пару минут. Капитан кавалерии чувствовал практически физическую боль, когда вспоминал ясный взгляд и улыбку, которую он может не увидеть больше никогда. Единственной отрадой стали письма: короткие и длинные, редкие и частые, пламенные и скомканные. Пускай, иногда слишком формальные, но всё ещё пропитанные чем-то особенным, чем-то необходимым и недосказанным.        Выйдя из тесной душевой кабины, офицер вытер тело и с каждым днём всё больше тускнеющие волосы махровым полотенцем. Не заглядывая в собственное отражение, он оставил помятую повязку сохнуть на раковине до следующего утра. Чёрный шёлковый халат идеально сидел на широких плечах и правильно сужался на талии.        Ступая босыми ногами по полу, Кэйа слышал лишь мокрые шлепки и собственное тяжёлое, хрипловатое дыхание: ему ужасно хотелось поскорее добраться до своей спальни и наконец отдохнуть.        Тонкие пальцы нащупали в абсолютной темноте знакомую коробочку прямоугольной формы и выудили из неё продолговатую сигарету. Альберих ещё несколько секунд искал спички, чтобы зажечь её, и за это время в голове успело промелькнуть невольно болючее осознание: если бы здесь был прежний Дилюк, он бы без проблем поджёг её одним пальцем с помощью своей стихии. Либо отобрал бы эту до жути вредную вещицу и сломал бы её напополам к чертям. Прочитал бы лекцию с угрюмым, но таким беспокойным лицом и оставил вместо горького пепла сладкий вишнёвый поцелуй в уголке губ.        Капитан кавалерии почувствовал, как пальцы начали мелко дрожать и поспешил забыть про то, что уже пару лет было лишь его несбыточной мечтой. Яркое пламя на спичке осветило красивое название недавно вошедших в проивоздство сигарет — «Chapman Red».        Впервые офицер узнал о них пару недель назад. Торговцы из Фонтейна приехали в Мондштадт и осели у центральных ворот со своими небольшими ларьками. Кэйа не собирался изменять своей искренней любви к вину, но всё же решил узнать про товар побольше. Ассортимент вкусов папирос был крайне разнообразным: можно было попробовать и шоколадные, и апельсиновые, и ванильные. Но мужчину заинтересовала лишь блестящая наливная вишня на светло-серых упаковках.        Торговец пообещал, что Альберих не пожалеет, если попробует, и ни в коем случае не соврал. Дым, который он теперь вдыхал и выдыхал ежедневно по вечерам, стал одним из немногих смыслов его жалкой жизни.        Ритмичный и хорошо знакомый стук в запертое окно заставил капитана кавалерия без капли удивления подняться с мягких простыней и повернуть ручку, удерживая сигарету меж зубов. В то же мгновение в комнату влетела птичка Дилюка. Офицер тепло улыбнулся — даже безжизненные до этого глаза по-детски заблестели, так радостно и непривычно ярко. Он ловко поймал промокшего сокола и заботливо укутал его в чистое полотенце, бережно промакивая перья.        Птица уже не мёрзла, но всё равно жалась к знакомым человеческим рукам, которые так любили её гладить. Она расслабила острые когти лап, в которых по обыкновению находилось письмо от её хозяина.        — Спасибо, — прошептал Кэйа, любовно почесав шейку сокола перед тем, как взять конверт.        Он совсем не боялся, что бумага испортилась и текст нельзя будет прочесть — они с Дилюком всегда мокрывали письма водоотталкивающим маслом перед отправкой на случай непогоды.        Усевшись за деревянный стол, на котором красовалась одиноко горевшая свеча рядом с чернильницей и пепельницей, Альберих помедлил. Покручивая нервно сигарету между пальцами, он разглядывал багровую печать. Капитан кавалерии точно знал, что это письмо не являлось ответом на его собственное. Оно было одним из немногих, которые Дилюк писал первым. Поэтому офицер не торопился, даже немного волновался читать: вдруг случилось что-то ужасное?        После нескольких минут размышлений и колебаний, он всё-таки решился распечатать конверт с невероятным трепетом в каждом движении.        И, чёрт возьми, эта дорогая бумага буквально пахла зелёным виноградом, растущим у винокурни, и той самой вишней, которую несложно представить в один миг. На вид она красная и яркая, как огненные волосы и глаза Рагнвиндра, а на вкус сочная и спелая с некоторой кислинкой и очевидной сластинкой, как его манящие, но такие чуждые теперь губы. Волшебство — не иначе. Теперь абсолютно подавленный Кэйа был готов поклясться, что ему не показалось и не почудилось: он ни за что и никогда бы не спутал этот аромат, ставший однажды его путеводной звездой сквозь толщу тьмы на жизненном пути.        Альберих не знал, подушил ли Дилюк бумагу своим парфюмом или купил ароматизированную. А главное зачем, почему? Может, чтобы окончательно свести капитана кавалерии с ума и показать ему, что он безнадёжно пропал. Офицер горько усмехнулся и уронил макушку на так знакомо и вкусно пахнущую бумагу, стискивая сильнее сигарету между пальцев.        Оторвавшись от стола спустя целую вечность, Кэйа нежно-нежно улыбнулся и провёл по письму ладонью, разглаживая его, и без того безупречное, и наконец опустил васильковые глаза в текст.        «Для К. До меня дошла информация о твоём новом пристрастии. Не удивительно, что ты тоже увлёкся сигаретами: они действительно изготовлены качественно, хоть всё ещё очень вредны для здоровья. Подобное определённо в твоём стиле. Мне интересно, чем же сигареты зацепили именно тебя. Только не переусердствуй. Помни о том, что здоровье превыше всего, и береги себя. Д.»        Кэйа покачал головой: очевидно, о его последнем увлечении Дилюку рассказала в край отчаявшаяся Джинн в одном из своих писем — никто другой бы не осмелился, как милейшая подруга их беззаботного детства. Никто другой в городе так не волновался за Альбериха, как действующий магистр, она же его опора и поддержка. Гуннхильдр уже пыталась поговорить с капитаном кавалерии после очередного его похода к злополучному ларьку, но тот лишь отшутился и поспешно ретировался, оставив на душе девушки комок беспокойства сильнее прежнего.        Но ледяное сердце офицера тронуло другое: Дилюк тоже остался встревоженным — это было понятно даже потому, что он решился написать это письмо. Кэйа кусал губы, снова и снова перечитывая строчки, переполненные осторожной заботой. Горячие слёзы непроизвольно скопились в уголках утомлённых глаз: мужчина боялся ненароком испортить письмо, так что отодвинул его подальше и спрятал лицо в ладонях.        «Помни о том, что здоровье превыше всего, и береги себя.»        — Ты всё же прочитал мне лекцию, — в абсолютную тишину промолвил Альберих, ощутив, как щёки слабо порозовели.        Как же сильно он скучал. Невыносимо, плохо и больно было жить без Дилюка: всё стало другим, незнакомым, пугающим. Кэйа бы всё отдал, всё простил, всё в себе изменил, только бы ему ощутить присутствие дорогого человека здесь и сейчас хотя бы на миг, только бы всё исправить, только бы повернуть время вспять и не совершать глупостей больше никогда.        Капитан кавалерии с огромным трудом прекратил истязать себя навязчивыми мыслями, отвлекаясь на излюбленную пачку сигарет. Он поджёг новую папироску, взял в руки перо и подвинул к себе чистый лист бумаги.        Больше не дрожащая рука красивым почерком выводила буковки одна за другой.        «Для Д. Не знал, что ты таким интересуешься. А вот меня действительно затянуло в эту бордовую пучину. До чего забавно… пишу ответ, делая очередную затяжку. Комната много дней пропитана дымом: мне даже не хотелось открывать окно, но было необходимо впустить твою птичку. Не нужен ли ей отдых, как думаешь? Что ж, я покормлю её чуть позже. Сейчас мне не терпится утолить твоё любопытствово. Вкус у этих сигарет сладкий, но в меру, отнюдь не приторный: одним словом, спелая вишня. А я, увы, всегда был слаб перед вишней.»        Кэйа помнил те переполненные чистой любовью дни, как сейчас: сидя под пестрящим белыми цветами на ветвях деревом, он подставлял своё лицо хаотичным поцелуям, рассеянно глядя то наверх, на светлое небо, то на объект своего обожания. Время цветения вишни необыкновенно в своей красоте и совокупности с невероятно приятным обществом Дилюка. Он, словно истинное солнце, снисходил с небес, чтобы одарить возлюбленного внезапной лаской, которой не был достоин никто иной.        Рагнвиндр изучал каждый сантиметр смуглых щёк, скул и лба уже по второму кругу, но продолжал избегать губ. Альберих как будто случайно поворачивал голову и встречался с устами юноши, не оставляя ему путей отступления. Отстраняясь первым после мучительных, неспешных ласк языком, Кэйа жарко шептал Дилюку на ухо, опаляя краснеющую кожу сбитым дыханием, что на вкус его губы слаще любой вишни. Тот моментально смущался, буркал что-то вроде «у тебя тоже» и отворачивался, чтобы не смотреть в хитрые синие глаза, несмотря на то, что сам начал эту игру.        Капитан кавалерии знал, что ни сейчас, ни тогда, Дилюку бы не понравился странный привкус, застывший на его устах. Он бы всегда морщился, сводил брови и долго глядел на губы, которые теперь ощущались чуть горчее, чем амаретто.        Если они с Дилюком ещё встретятся, если найдут в себе силы поговорить, офицер обязательно бросит курить. В первую очередь ради него. Чапман ред лишь создаёт иллюзию счастливой поры, но на самом деле никогда не сможет заменить любовь, что была дороже для Кэйи, чем далёкая родина, чем новый дом, чем любимая работа, чем необходимый для существования воздух.        Ливень настойчивее забил в окно, возвращая мужчину к суровой и весьма печальной реальности. Альберих снова взялся за перо.        «У нас льёт дождь. Скверно, но всё не так уж и плохо, пока пачка полна. Что вредно — то не вопрос: сладость на губах убивает все переживания. Раньше я бы и не подумал, что никотин может оказывать на меня такое влияние, но на самом деле секрет прост. Пока дым пахнет тобой, я готов ради этих сигарет пришпоривать лошадей и выпрыгивать из карет.»        В порыве вдохновления Кэйа сам не заметил, как написал лишнего. Дилюк не должен знать всю правду, по крайней мере, не сейчас, и уж точно не такую. Капитан кавалерии тяжко вздохнул, укоряя себя за беспечность и невнимательность, и за то, что он… снова собирается лгать. Тому, кто всегда заслуживал слышать одну лишь правду. Замыленный взгляд Альбериха случайно упал на сигарету и так за неё и зацепился.        Потушенный окурок о бумагу без сожалений сжёг слово «тобой», оставив за собой лишь чёрное пятно и неизвестность, недосказанность. Быть может, Рагнвиндр тоже услышит чудные нотки вишни и сам всё поймёт. А может, никогда и не узнает, какой важный смысл скрывает обугленный кусок бумаги.        Офицер перешёл на новую строчку и оставил последние штрихи. Ему оставалось лишь надеяться на то, что Дилюк не станет пробовать сигареты. Кэйа до одури не хотел, чтобы тот портил своё здоровье, но остатки разума кричали ему о том, что Рагнвиндр умный, взрослый уже, и сам знает, чего делать не надо. Ну конечно… это он таким только кажется.        В любом случае, земля круглая. Повезёт — встретятся за табачкой.        «Прости за чересчур длинное письмо. Береги себя. К.»        Капитан кавалерии пробежался по написанному глазами и неспешно обернулся: сокол уже находился в состоянии полной готовности, чтобы доставить конверт в целости и сохранности в далёкие края, где терпеливо ждёт ответ такой же измученный и не менее тоскующий Дилюк.