Vinda med mål, veva med mål

Кэйа опоздал. Пришел когда было уже слишком поздно. Когда спасать и защищать оказалось уже некого. Когда крики боли были уже слишком тихими, чтобы пробиться, сквозь глушь леса и достичь слуха Альбериха. Когда он добегает до своей деревни, его сердце обрывается. Обрывается вместе яростным мужским криком, когда Кэйа видит горящие дома, кровь на следу, мертвые тела его соседей на нем же. В нем клокочет ярость. И тянется страх, потому что как бы ни был он зол, большая часть людей мертва, женщины, скорее всего, вместе с детьми, взяты как трофеи, а значит, что захватчики победили. Рано или поздно, наверное, это ждало бы деревню Кэйи в любом случае. Деревушка стоит на границе владений двух вождей. Рано или поздно они бы захотели воевать. Это произошло скорее рано. И теперь есть два варианта: бежать, только вот куда? Убежит ли он далеко? Либо полечь со своими родичами и соседями. В силу происхождения и положения Альбериха, будь старейшины живы, будь он тут, его бы, конечно выслали первым делом из деревни, только бы выжил. Но не осталось старейшин. Остался только сам Кэйа, его злость и усталость от статуса «особенного», «дитя бога». Только из-за него его мать была жива. До сих пор. Поэтому колебания прекращаются так же скоро, как начались: Кэйа сжимает рукоять меча, вынув его из ножен, когда идет по окровавленному снегу, чувствует запах гари еще четче, а звуки громогласного победного смеха достигают его слуха вместе с женскими рыданиями. Тем неожиданнее, когда его ударяют по голове, а затем прижимают к дощатой стене дома, не тронутого огнем. Он стискивает зубы, шипит, не дает себе вскрикнуть, и жмурится. Его тело реагирует быстрее, чем он успевает осознать, когда Альберих слышит звук удара стали о сталь. А затем он открывает глаза. Это красный и рыжий. Кровь на лице напавшего на него, в волосах и только два горящих яростным огнем голубых глаза впиваются в его собственно, Кэйи, лицо. На губах воина улыбка. И на белых зубах красная кровь. Он силен. Очень силен. Кэйа удивлен тому, что ему удается удерживать натиск двух клинков, которые держат эти крепкие руки, своим одним. Должно быть, цель у мужчины не убить его. Тогда бы вместо удара рукоятью по голове, он уверен, лезвие прошлось бы по его горлу, либо ударило бы между ребер. — Как хорошо, что в некоторые слухи и бредни жрецов я все же верю! — говорит рыжий, все так же улыбаясь Кэйе. когда тот от его слов сильнее напрягается пытается вывернуться, но всем телом его прижимают крепче к стене, — только не говорили, что дитя Одина не знает, когда сдаваться. Только о твоем недюжинном уме. — Ты не собираешься убивать меня, — хрипит Кэйа, хмурясь. Это не вопрос.Глупо спрашивать о таком. — Я мог бы, — отвечает ему воин, и его голубые глаза прищуриваются, уголки губ дергаются, будто сдерживая улыбку, и от такой кровожадности даже не по себе. Кто он вообще такой? — но жена моего ярла больше оценит твою красивую головушку, когда не отсоединена от тела. Да и меня не обделит за то, что я в такой глуши нашел заветную жемчужину. Альберих молчит. Поджимает губы и только упрямо смотрит в глаза мужчины перед ним. В его голове лихорадочно вертятся мысли, и верх одерживает та, что говорит, что он конечно дитя своих земель, но не самоубийца, как большинство мужчин его деревни. Он предпочтет выжить. Если может, то так нужно богам, верно? Поэтому Кэйа ослабляет свое сопротивление, все еще сдерживая только натиск клинков рыжего. — И что ты надеешься получить за меня? — дабы дать понять, что он сдает позиции, спрашивает Альберих, и ему не нравится, как мужчина перед ним жадно его осматривает, словно ощупывает взглядом. Как при этом его взгляд полнится странной жаждой. От этого синевласый только сильнее напрягается, вжимаясь до боли в плечах в дощатую стену. — Моя госпожа изобретательна. Я полность отдаюсь на ее волю, — следует ответ воина. А затем, видимо, таки почувствовав послабление в позиции Кэйи, он резко бросает на снег один клинок, и вторым направив в сторону меч противника, второй рукой выворачивает его запястье, заставляя выронить оружие из рук. Альберих шипит от боли, но простор сопротивления не шибко широк, когда в итоге его ловят за руки и прижимают над его головой. Он вытягивает шею, чувствуя на коже холодное прикосновение стали. — Ты пойдешь со мной, — говорит глухо рыжий. И это не вопрос. Утверждение. У Кэйи нет выбора, кроме как согласиться. Он смотрит на воина, поджав губы. И не может даже кивнуть. Это от него и не требуется.